Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

ана-пугалба прошли, у рта мохнатые. Эти не силой людей уводят. Эти людей уводят уговорами. У них шерсть у рта, так говорил мохнатый гость, оставшийся в урасе охранять хозяйку и Сказочную рыбу. Ана-пугалба никогда не торопятся, они непреклонно идут по своим делам, хорошим обращением заставляют повиноваться. Против них острого не направляй, опасно.

А куда пошли?

Это не всегда поймёшь.

Следы запорошило снежком.

Если бы шли в сторону девушки Туйкытуй, встретил бы.

Конечно, в сендухе есть сотни уединённых распадков и тайных троп, но ана-пугалба обычно выбирают самый прямой. Никого и ничего не боятся, пакостливых духов-паджулов гоняют как комаров.

«Крух», — подтвердил из сумки ворон.

Вот ворон знает все языки, все направления.

Ворон поёт как олюбенец, ругается как зрелый чюхча.

Правда, любит дразнить. «Уведут ана-пугалба девушку».

«Откуда знаешь?»

«Крух! Долго живу».

«Тогда молчи», — сказал.

«Хэ! — повторил ворон. — Ана-пугалба любят юных».

«Не уведут. Сторожит девушку мохнатый».

«А ты вспомни, что он сказал». И, не ожидая ответа, напомнил, не выглядывая из сумки: «Крух! Придёт время, он отведёт хозяйку и Туйкытуй к Старухе».

«Хэ, они ходят медленно. Догоню».

«Не успеешь», — сердился ворон.

Ойче не ответил.

Вдруг ветер усилился, бил в лицо.

Небо нависало над сендухой не звёздное, а вдруг белое, как брюхо росомахи. Тени везде скользили. Справа и слева — скользили. Кто там идёт? Куда идут?

«На Кукушкину идут», — сказал ворон из мешка.

«Хэ! Мохнатый говорил, там темно, там совсем пусто».

Вдруг вышли на берег, ворон ответить не успел. Может, хотел подсказать полезное, но не успел, совсем не успел. Сильным, резким порывом ветра сбило тихого одула с ног.

«У нас всегда такая погода».

Скатились Ойче и собака Енгурче вниз.

Совсем вниз — к воде, к чёрным, округло выступающим из мокрого снега камням.

И пакостливые духи-паджулы над ними метались в снежных вихрях, взвизгивали, хихикали.

8

Очнулся Ойче в лодке.

Небо белое, но уже не низкое.

Руки затекли. Ноги замёрзли. Значит, жив.

Сказал смутному ламуту на носу лодки: «Хэ! У тебя ветка течёт».

Ламут не обернулся. Не захотел. Смотрел куда-то вперёд. Огромный, как гора, очень огромный. Стоял на носу тальниковой ветки, в древней, расползающейся кукашке, отталкивался шестом.

«Я жив?» — спросил Ойче.

«Крух», — ответил из мешка ворон.

И добавил: «У нас всегда такая погода».

«Хэ! Куда правим?» — спросил Ойче ламута.

«На Кукушкину», — вместо ламута ответил ворон. Сидел в мешке, а всё видел.

«Только не говори, что нас ламуты убили».

Ойче с трудом приподнялся.

Борта ветки низкие, стал осматриваться.

Сперва на близком и плоском заснеженном берегу увидел покосившийся курул на тонких столбах. Почему такое? Это почему курул? Говорили, что на Кукушкиной совсем пусто, а тут — курул, ветхий амбарчик… А вдали… Что там вдали? Хэ! Люди идут… Много людей…

Кто такие идут?

Потом увидел: в тальниковой ветке у ног огромного ламута пёс сидит.

Совсем старый, драный. Дряхлый, как труп. Может, ещё дряхлей.

Ещё рассмотрел: не ламут толкает ветку шестом.

Даже опустил глаза, так испугался, так не хотел подробно рассматривать стоявшего, но всё-таки поднял взгляд. Нет, не ошибся. На носу ветки стояла Старуха. А старого пса при ней, зовут наверно Погиль.

В сендухе такое все знают.

Всё равно без шамана понять трудно.

Что мы в этом туманном мире, если нет шамана?

Впервые пожалел, зачем одну оставил Большое сердце, Сказочную рыбу по имени Туйкытуй? Разве с Кукушкиной реки возвращаются? Так холодно на сердце стало, будто правда попал на Кукушкину. Ведь знал, куда шёл. Ведь знал, что многие хотят вернуться, думают, что легко убегут от Старухи, выпрыгнут из ветки на берег.

А как выпрыгнешь, если низкий берег не совсем рядом?

Ворон, может, и не такое видел за долгую жизнь, но молчал в мешке.

То, что знает опытный ворон, не понять даже самому умному одулу. А я какой? Я простой. То, что знает опытный ворон — это так много, это предел знания. А дряхлый пёс при Старухе, видел ещё больше.

Позвал негромко: «Енгурче!»

Но своей собаки нигде не увидел.

Наверное, забрали его собаку. Наверное, будет теперь Ен-гурче в чужой упряжке. Под колеблющимся Северным сиянием будут смерзаться у Енгурче нежные собачьи реснички, но это уже всё равно.

Говорила Туйкытуй: не ходи!

Говорила: там страшно! А он пошёл.

Удивился: неужели это и есть край света? — ветхий курул на берегу… тёмная, будто пыльная вода… И Старуха медленно обернулась… Правда, смотрела не на Ойче, смотрела на воду, просто так обернулась… Всё же Ойче увидел дряблое гнилое лицо, и многие морщины — как от слёз. Но зачем ей плакать? Брызги воды, наверное.

И ворон из мешка непонятно подтвердил: «Крух!».

А Старуха молчала.

Давно устала, наверное.

Давно ждёт дня, наверное, когда на Кукушкину реку явится самый последний человек, самый упрямый. Не ходынец и не ламут, и не шоромбойский мужик, и даже не олюбенец, не керек, никто не знает, кто последним будет. Но однажды такой явится, и Старуха спросит: «Ты пришел?»

И человек ответит: «Я пришёл».

«Хэ! Так долго шёл».

Но Старуха не рассердится.

Не её дело — указывать, когда кому приходить. Её дело — каждого встретить. Так же, как дело ветхого пса Погиля — проставить стёршимися зубами клеймо на какой-нибудь конечности пришедшего.

Но это не со мной будет, подумал Ойче.

Я просто так иду на край света. Я ещё не к Старухе. Хочу увидеть, что там — за самой последней рекой? Какие там, за Кукушкиной, горы? Какие распадки, как лежит бескрайняя (если так) сендуха, какая еда пасётся? Неодобрительно покачал головой: если это уже Кукушкина, то почему вода в реке такая тёмная? В такой наверно и рыбы нет. Кто в такой воде жировать будет — в тёмной, пыльной? Если это правда край света, то зачем белёсое небо, хихикающие духи?

Сжалось сердце.

Вспомнил Большое сердце.

Сказал себе: «Вернусь к Сказочной рыбе. Меня ждёт».

Ворон в мешке совсем неопределённо хмыкнул: «Крух».

А Старуха так и смотрела вперёд, не приближая ветку к берегу.

Ни разу на Ойче не взглянула, не спросила, куда это теперь он с нею?

Да и зачем спрашивать? И жаловаться незачем, это понимал.

На Кукушкиной реке кому жаловаться?

Совсем ветхому псу? Старухе?

На кого можно жаловаться на пустой пыльной реке?

Отметил про себя ещё раз, что пёс при Старухе совсем ветхий, и сама Старуха ветхая. И течения почти нет