Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

Край света, он на другом берегу Кукушкиной.

Но как добраться до этого другого берега по воде тёмной, будто пыльной?

Спросить у Красного червя? А что он на такой вопрос скажет? Скажет: «Совсем ты простой одул». Вот что скажет. «Ноги есть, вот и иди», — так скажет. Или дойдёшь или съедят тебя. Какая разница?

4

«Не ходи», — сказал из мешка ворон.

«Не ходи», — сказала Туйкытуй, не глядя на мохнатого.

«Иди, — сказал мохнатый и облизнулся, глянув на Туйкы-туй. — Много увидишь».

«Хэ! — весело сказал Ойче девушке Тайкытуй и хозяйке. — Я быстро схожу. Я скоро вернусь. Меня ждите».

Хотелось ему остаться, но чувствовал: мохнатый гость никого в урасе в обиду не даст. Даже придут ана-пугулба, не даст никого обидеть. Да я и вернусь скоро. Сам иду на Кукушкину, могу идти быстро. Старуха обрадуется, увидев носатого чёрного ворона. Ей ворон нужен, не я. На меня даже не обратит внимания, только голову довольно наклонит, и я обратно пойду.

«Хэ! Я только до края света».

Все горело в Ойче. «Я быстро схожу».

С собой взял сушёную икру рыбы и кору ивы — чистить зубы.

Я быстро схожу. И собака Енгурче увидит новое. Мы с ней ненадолго. Старуха возьмёт ворона, нас не заметит. Это когда она специально встречает, то первой выходит к гостям старая собака Погиль — совсем траченая, изношенная, прихрамывающая, но зубов у неё хватает, чтобы оставить прикус на госте, как бы клеймо.

И если уж заклеймила…

Хэ, подумал. Мы с Енгурче уйдём.

Нас в тихой урасе Туйкытуй ждет — Сказочная рыба. Мы с Енгурче только взглянем на плёс Кукушкиной — тёмный, будто пыльный, и пойдём обратно по отмелям, по круглым камням.

Пока идём — оборачиваться не будем.

Один день пройдём, одну ночь, потом обернёмся.

Своих суставов не будем жалеть, уходя с Кукушкиной реки.

Красный червь увидит, засмеётся. Северное сияние начнёт весело раскачиваться над головами, как в ветреный день. «У нас всегда такая погода». А Красному червю что? Он сыто в снегах валяется. Ему никакой холод нипочём. Он может хоть год валяться, страсть! Ламуты отдельный год коротко называют: «все суставы вместе». И Красный червь так считает. Любой год, считает, начинается от первого сустава пальцев правой руки и так через голову до первого сустава пальцев левой руки. Это у ламутов. У Красного червя суставов нет. А у ламута каждый сустав — это один месяц, а голова — как бы центральный сустав года. Ну, а самый конец любого года ламуты правильно определяют — ожидание.

Ураса наконец осталась за спиной.

Ойче шёл и думал об оставшейся Туйкытуй.

Вот какая Сказочная рыба. Выпячивает губы, смотрит на мохнатого.

Шёл, искал тайные знаки. Таких тайных знаков всегда много. Волк пробежал, хвост тащил как полено. Мышь пробежала, хитрая цепочка следов. Хорошо мыши, не оказалось горностая рядом. Горностаю ничего подсказывать не нужно. И одулу Ойче ничего подсказывать не нужно. Он много знает. Он легко отыскивает тайные знаки. Это ведь совсем просто. Смотри внимательно и — увидишь. Это только в зимнюю полынью нельзя смотреть, а то своё лицо увидишь. Одно только своё глупое круглое лицо увидишь. А тебе такое зачем? От непонимания вода может пойти рябью.

Вот было, вспомнил. Жил плохой одул, убивал своих соседей.

Вот было, вспомнил, плохой одул увёз чужую жену, убил её мужа.

От преследования сердитых родственников ушёл с чужой женой на уединённую речку. Там жили, никаких других людей не знали. Иногда плохой одул лежал в урасе на оленьей шкуре и тихонечко бормотал своей болезнью.

А иногда ходил на охоту.

Питались вкусным мясом, так называли убитых животных.

В те годы много вкусного мяса бегало по сендухе — по плоским берегам местных речек. Плохой одул и украденная женщина жили тихо и просто: охотились, поддерживали огонь в очаге, рожали и выращивали детей. Совсем незаметно жили, никакого случайного человека не кушали. Со старой ондуши гоняли вредных духов.

Кричали: «Уйдите!»

Руками махали.

Страсть.

В обращении плохой одул стал совсем осторожным.

Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: на охоту иду, промышлять зверя иду, всегда уклончиво говорил, опуская глаза, отводя взгляд в сторону: вот за урасу пойду, вот на старую ондушу взгляну. Он и раньше вместо того, чтобы сказать прямо: «Вот зверя убил, вот рыбу загнал в тальниковую морду», уклончиво говорил, глаза в сторону отводя: «Вот хорошее сделал, вот на берег ходил», а вместо слов: «Вот ушкан пробежал», уклончиво говорил: «Ой, опять пробежал кто-то»; а лисицу шахалэ называл просто носатым зверем, а медведя — дедом босоногим, сендушным. Теперь же на уединённой речке вдали от родственников даже к своим детям, даже к украденной чужой жене стал ещё загадочней обращаться: «Вот кто-то пойдёт сейчас на берег реки, вот кто-то посмотрит в глубину чёпки».

Но правильному учил детей.

«Нос находится в середине лица».

«У человека две руки, на каждой пять пальцев».

«Волосы растут на голове, язык и зубы находятся во рту».

«Правая рука сильнее левой, а кровь красна, а кость очень твёрдая».

«У рыбы есть глаза, пусть снулые, но видят, а вот ушей нет, ей такого не надо».

«Есть, — правильно учил, — такие птицы, что летают медленно, часто садятся на землю, перья и крылья у них черные, клюв длинный, а хвост короткий, и в гнёздах, как крапчатые камни, лежат круглые яйца».

Постоянно разное напоминал детям.

«На дереве — жёлтые листья, толстые ветки».

«Огонь горит, мы видим дым, пламя и уголь».

«Вчера вечером шёл дождь, а в небе стояла радуга».

«Когда Красный червь спит, в небе от его дыхания играют огни».

Дети росли умные, как отец, мать, украденную женщину, почти не замечали.

Ну, убил когда-то отец кого-то, так ведь добр, правильному учит. И сам нашёл уединённую речку. Не Кукушкину, а просто уединённую. Может, он людей стесняется. Может, боится того, что заметит его Старуха — пусть даже случайно, при вспышках северного сияния. Вот будет отец (плохой одул) стоять возле урасы, будет любоваться красивым небесным пожаром, а Старуха заметит и обрадуется: «Вот где ты». Может, плохой одул замахнулся бы на Старуху, только притронуться к ней нельзя: она как бы есть, но её нет. Любое копьё, любой нож проходит сквозь Старуху как сквозь воздух. И вся она как прогнившая рыба