Рождение звездного неба. Мифология космоса - Юрий Евгеньевич Берёзкин

игнорирование других зависимостью представлений от внешних факторов. Однако, судя по картам, ни с природными, ни с хозяйственными, ни с социополитическими обстоятельствами предпочтение одних разделов мифологии другим не коррелирует. Так что исторический подход остается единственным, в рамках которого следует интерпретировать материал.

Мотивы, объясняющие смертную природу людей и касающиеся происхождения огня, – единственные в категории А, которые хорошо представлены в Африке южнее Сахары. Высказанная нами гипотеза, альтернативы которой пока не просматриваются, состоит в том, что именно мифы о происхождении смерти возникли первыми, еще до того, как люди современного типа распространились по остальной ойкумене. Переселенцы из Африки принесли с собой свою мифологию в Южную, Юго-Восточную и Восточную Азию, а оттуда много позже – в Америку. Набор «смертных» мотивов в Центральной Азии отличается от индо-тихоокеанского, но и здесь прослеживаются отдельные африканские параллели. Малое разнообразие соответствующих мотивов в циркумарктической зоне можно объяснить эффектом «бутылочного горла». Как в первичном, так и в повторном (после ледникового максимума) освоении высоких широт наверняка принимали участие немногочисленные и небольшие по численности группы людей, что должно было привести к случайной утрате одних сюжетов и росту популярности других. Появление мифов о происхождении огня еще на африканской прародине документировано не столь надежно, поскольку африканских текстов на данную тему немного. Однако эти тексты больше похожи на меланезийские и индейские, чем на евразийские.

В любом случае смерть и огонь как темы, вокруг которых формировалась древнейшая мифология, выглядят закономерно – что могло быть важнее для наших далеких предков? Однако дальнейшее распределение связанных с этими темами мотивов по миру психологическими причинами объяснить нельзя – это результат случайной утраты одних мотивов и сохранения или появления других у разных популяций людей, не поддерживавших контакты друг с другом.

Бóльшее разнообразие и бóльшая популярность мотивов, связанных с происхождением человека, его анатомии и особенностей отношений между полами в индо-тихоокеанском мире, нежели в континентальной Евразии, также вряд ли надо считать закономерным результатом воздействия каких-то мощных и долговременных факторов. Скорее всего, это опять-таки историческая случайность. Ничто не свидетельствует о том, что обитатели Сибири или Европы в своей повседневной жизни уделяли осмыслению данной сферы культуры меньше или больше внимания, чем индейцы или меланезийцы, да и как такое внимание вообще количественно оценить? Речь идет не об этнографии, а о фольклоре, который лишь крайне опосредованно связан с другими сферами культуры. Поскольку многие конкретные мотивы данной группы одинаковы в Азии на ее индо-тихоокеанской окраине и в Америке, особенно в Южной, можно заключить, что к западу и востоку от Тихого океана они вряд ли возникли самостоятельно и должны были появиться в Азии до начала заселения Нового Света, т. е. наверняка ранее 15 000, а может быть, и 20 000 лет назад.

Бóльшая популярность мотивов данной группы в Циркумтихоокеанском регионе и меньшая – в континентальной Евразии, а также различия в конкретных наборах мотивов есть прежде всего свидетельство продолжительной изоляции этих частей ойкумены друг от друга. Некоторые разделяющие их пустынные территории, особенно высокогорные, были освоены лишь с появлением производящего хозяйства962963. Что касается Африки южнее Сахары, то там разного рода истории про «странные браки», «странную анатомию» и т. п., а также подробно разработанные антропогонические мифы, столь характерные для коренного населения Америки и Юго-Восточной Азии, вряд ли когда-либо имели широкое распространение.

Третья группа мотивов – представления о солнце и луне. Тенденция их мирового распределения не имеет точных аналогий среди тенденций распределения для других тематических групп. Африканские корни возможны, но роль Восточной и Юго-Восточной Азии выглядит более значительной, чем у мотивов, касающихся происхождения смерти и огня.

Что же касается мотивов, которым посвящена эта книга и которые связаны с представлениями об объектах ночного неба, то эта часть фольклора и мифологии есть в основном продукт североевразийского культурогенеза. Из Сибири многие мотивы были перенесены в Северную Америку, но лишь немногие достигли Южной. В Австралии, как уже не раз говорилось, космонимия тоже хорошо разработана, но там она иная по содержанию, а недостаток данных не позволяет обрисовать мотивные комплексы внутри самого Австралийского континента. Интерпретация Млечного Пути как реки или змея характерна главным образом для Циркумтихоокеанского региона и могла быть известна самым первым мигрантам в Новый Свет. Однако соединение звезд в созвездия, имеющих мифопоэтическое осмысление, и разнообразная интерпретация лунных пятен вряд ли получили большое распространение ранее завершающего периода заселения Америки, т. е. ранее 12 000–14 000 лет назад. Богатство соответствующих представлений, характерное для Северной Америки, Сибири и Европы, намного превосходит все то, что известно для более южных регионов. Особенным разнообразием отличается космонимия Европы, однако это результат достаточно позднего развития. Для европейской космонимии характерны реалии как минимум бронзового, а чаще железного века, а многие варианты истолкования лунных пятен и Млечного Пути явно появились уже после распространения мировых религий.

Заключение

Цель книги состояла в том, чтобы проследить ареалы и ориентировочно определить время распространения нескольких десятков образов и сюжетов, связанных с интерпретацией объектов ночного неба. Некоторые из выводов предположительны, другие придется корректировать по мере появления нового материала. Все это нормальный (вспомним Т. Куна) научный процесс. Однако для автора не менее важным было отстаивать определенную парадигму в интерпретации фактов культуры. Развитие культуры, как и любой системы, основанной на репликации и естественном отборе, непредсказуемо, так что единственная универсальная тенденция в данном процессе – это рост сложности и разнообразия. Фольклор и мифология представляют собой идеальный материал, на котором удается показать, что системы, не обменивающиеся между собой информацией, начинают развиваться в разных направлениях. Вряд ли можно объяснить, почему обитатели одной части мира рассказывали все более разнообразные истории про лунные пятна и звезды, а обитатели другой – про взаимоотношения людей в общине первопредков. Моя задача состояла в том, чтобы показать, что подобные различия существуют.

Картографирование элементов культуры вообще и анализ массового материала, отражающего их ареальное распределение, в частности можно осуществлять в разном масштабе. Изучение космонимии в пределах небольшой историко-культурной области столь же значимо для историка, сколь и сравнение материалов Азии и Америки, разница лишь в том, о каких эпохах идет речь. Чем ближе к нам во времени реконструируемые процессы, тем подробнее и точнее должна быть соответствующая база данных. Обращение к материалу в глобальном масштабе имеет то преимущество, что лакуны в данных, порою огромные, здесь не критичны для обоснования основных выводов.

В книге я попытался наметить ход развития представлений о ночном небе от их зарождения у наших африканских предков до становления и развития регионально специфичных космологических представлений.