Черноногие и бизоны - Джеймс Уиллард Шульц

Черноногий, и позволил мне слезть. Я побежал к дому моего хорошего друга Уильяма Киппа, и там узнал, что Ральф Пулитцер, не явившись в Шуто в назначенный день судебного разбирательства, лишился залога в размере 1500 долларов. Я послал за своим сыном и договорился, что он присоединится ко мне позже, где бы я ни был. Затем я сел на другой поезд № 1 и отправился на побережье, в Сиэтл, а оттуда в Сан-Франциско. На причале стояли полицейские, когда к нему пришвартовывали пароход, и я подумал: «Наконец-то они меня поймали». Мое сердце учащенно билось, пока я не проскользнул мимо них.

Находясь в Сан-Франциско, по просьбе Гриннелла, я начал писать для журнала «Лес и поток» серию рассказов «Моя индейская жизнь», из которых в 1907 году получилась моя первая книга. Но городская жизнь пришлась мне не по вкусу, и я переехал в индейскую резервацию Пима, штат Аризона, чтобы жить с агентом, мистером Александром, и продолжать писать. Там я заболел и написал последние главы в больнице в Финиксе. Когда моя книга была опубликована, я помогал Джесси Уолтеру Фьюксу из Смитсоновского института занимается раскопками и реставрацией руин Каса-Гранде в сорока милях к востоку от Финикса. Я жил то в Лос-Анджелесе, то в охотничьем домике Апуни Ойис (Домик бабочки), который я построил в Белых горах, штат Аризона, в 116 милях от железной дороги. Некоторое время я был литературным редактором «Лос-Анджелес таймс».

Мой сын присоединился ко мне, и у него начались долгие годы учебы в художественной школе. Он приобрел широкую известность. Среди владельцев его картин и бронзовых изделий – Нью-Йоркская академия дизайна, Художественный музей Филадельфии, музей Августа Хекшера, галерея, ныне переданная по завещанию городу Нью-Йорку бывшим президентом Гувером, Кэлвин Кулидж и другие известные люди с Востока.

Что ж, прошли годы, годы страстного желания побывать в Монтане, хотя бы ненадолго, и повидаться с моими старыми друзьями, индейцами и белыми. В 1915 году я получил письмо от мистера Луиса Хилла, президента компании «Грейт Нортерн Райлвей, в котором он приглашал меня провести лето в парке Глейсир и написать о нём то, что хотел бы. Я сразу же написал мистеру 0. С. Уордену, попросив его встретиться с государственным инспектором по охране природы от моего имени. И вскоре пришла телеграмма от мистера Уордена: «Все прощено, приезжайте».

Я был счастливым человеком, когда 15 июня сошел с поезда в день открытия отеля «Парк Глейсир». И, к счастью, тем летом я написал «Рассказы черноногих из национального парка Глейсир».

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 15 и 22 ноября 1936 года

Глава седьмая

Дикие звери, ставшие нашими питомцами

Плохой взрослый волк? Разумеется, нет! Когда-то у меня был любимый волк, который был для меня таким же другом, как любая собака, которая жила у меня. Но прежде, чем рассказать о нём, я должен сказать, что, насколько мне известно, волки Северной Америки никогда не нападали на людей. Тому были серьезные причины: дичь и птица в прериях водились в таком изобилии, что у волков не было никакой необходимости нападать на человека, своего главного врага. Индейцы никогда плохо о волках не говорят; если они хотят напугать детей, чтобы те слушались, то говорят о медведе. До конца 1870-х годов волки наполняли равнины Монтаны, их протяжный печальный вой все время звучал в наших ушах. Но одинокие охотники, как белые, так и индейцы, оказавшись ночью далеко от дома, спокойно ложатся спать, не испытывая ни малейшего страха перед ними.

В 1881 году, во время моей работы в фактории Джозефа Киппа на реке Миссури, приблизительно в тридцати милях выше устья реки Масселшелл, я отправился на охоту со своим другом Головой Орла и поймал прятавшегося в логове вместе с остальными щенками и своими родителями волчонка. Я назвал его именем, которым черноногие называют волков – Маквой, Большая Пасть, и для безопасности запер его в коптильне, которая тогда не использовалась. Но он был настолько дружелюбным и игривым, что я скоро освободил его, и он стал моим близким товарищем, сопровождавшим меня всюду, куда бы я не пошел. И он запомнил звук колокола, которым нас созывали на трапезу! Когда раздавался звон, он первым бежал к столовой. И аппетит у него был отменный: два-три фунта бизоньего мяса для него были всего лишь легкой закуской. Скоро он знал свое имя и прибегал, едва услышав, мой крик: «Маквой, паксипат!» (Большая Пасть, беги сюда!).

Разговаривая с ним только на языке черноногих, я научил его идти по следу, на охоте бежать впереди, приносить убитую дичь, и каким гордым был он, когда приносил подстреленную мной куропатку или утку и клал её у моих ног; тогда он вставал на задние лапы, передние клал мне на плечи и облизывал моё лицо, дружелюбно помахивая своим покрытым густой шерстью хвостом. Ни один раненый нами олень от нас не ушёл; он быстро нагонял их и приканчивал, нередко быстрее, чем мы успевали приблизиться.

Собаки индейцев, приезжавших, чтобы торговать с нами, обычно боялись Маквоя. Очень редко бывало, что он мог уговорить их поиграть с ним. Когда это происходило, и они от полноты чувств начинали лаять, он только скулил. Он не начал выть, пока ему не исполнился приблизительно год. Тогда, однажды вечером, он ответил на отдаленный вой своего соплеменника, и, очень гордый собой, прибежал ко мне за одобрением своего поступка; получив похвалу, он продолжил выть. Когда ему было примерно восемь месяцев, он увидел своего первого скунса, погнался за ним, встрянул и отпустил. Результатом этого было то, что он весь пропитался запахом скунса и заболел. После того он дал скунсам право спокойно проходить мимо себя; сам он, с опущенной головой и хвостом, робко шел рядом с ними.

Однажды я едва не потерял Маквоя. Мы с мои другом Эли Гуардипи пошли охотиться на оленей, волк шел за нами следом. Мы закончили, охоту, когда нас едва не растоптало стадо бизонов. И после этого Маквой пропал! «Забодали! Пронзили рогами! Растоптали!» – решил я и мое сердце упало. Но пока я его оплакивал, он появился откуда-то, подскочил ко мне, стал облизывать мое лицо, кружиться вокруг меня и снова и снова на меня прыгать; и как же счастлив я был!

Большим поклонником Маквоя был Уильямс, капитан «Красного Облака», одного из многочисленных пароходов, курсировавших между фортом Бентон и Сент-Луисом. Он часто просил его у меня и однажды получил, о