Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

это могло означать всё что угодно. Вёл себя «бизнесмен» вызывающе: кроме бизнеса тогда в моду входил татарский сепаратизм, и у Шурки с Ильдаром из-за этого были отдельные проблемы. Хорошо, что Ильдар в общежитии появлялся редко, жил у своей подруги.

Другое дело – Ваня. Простой рабочий парень, водитель «лаптёжника»[212]. Шурка познакомился с ним, ещё когда приходил смотреть комнату. Разговаривал Иван с акцентом, как потом Шурка выяснил: родом сосед из деревни – крепкий, неуклюжий, весь какой-то похожий на медведя.

Первые встречи, пока Шурка только перевозил вещи, Ваня держался насторожённо. Никуда не сдался ему в простом рабочем общежитии очкарик и интеллигент Шурка. И Ваня всё не мог выстроить линию общения.

В день заселения Ребров пришёл поздно, часов в девять. Ваня с товарищем сидели за столом и выпивали. Шурка поздоровался, сходил в ванную умылся, разделся и собрался спать. Ваня предложил выпить, мол, не по-людски, надо бы посидеть, познакомиться. Но у Шурки настроения не было, он без обиняков так и сказал: «Вернулся с полевых, сил нет…» Лёг и тут же задремал.

Проснулся оттого, что Ваня несколько раз не по-доброму помянул его имя:

– Вот… б… ь, заселили очкарика… б… ь, пить он с нами не шелает… разговаривать не шелает… как же, интелликенция! – Ваня говорил глумливым голосом, собутыльник гаденько подхихикивал.

Шурка повернулся в их сторону, глянул на стол, там стояли початая бутылка водки и два стакана, наполненных на треть. Значит, пока он дремал, успели ещё сбегать. В восьмиэтажном общежитии была куча точек, где можно было разжиться водкой в любое время суток.

– Ну и чё надо? – спокойно поинтересовался Шурка.

– Да так… стрёмно… Нет пы путылочку принёс тля знакомства или хоть пы выпил за компанию, – гнул свою линию Ваня.

Шурка вздохнул, скинул с себя одеяло, поднялся и подошёл к столу. Взял с полки стакан, дунул в него, поставил, взял бутылку и, не глядя на Ваню и его друга, налил полный. Поставил бутылку, поднял стакан на уровень груди, вдохнул-выдохнул и, не отрываясь, выпил до дна. Последние глотки дались с трудом, но Шурка задавил тошноту. Поставив стакан, он взял кусок хлеба, занюхал, куснул, положил на стол и, жуя, отправился к себе в кровать.

– Ни х… себе! – оценил Ванин друг.

– Шурка, ты кте так пить научился? – Обалдевший Ваня рассматривал пустой стакан.

– В авиационном, – присев на кровать, доложил Шурка, – на радиотехническом. А теперь, мужики, всё! Спать хочу. Бутылку за знакомство принесу завтра. Договорились?

– Пес пазара. – Ваня сгрёб всё со стола и ушёл с товарищем квасить в другое место.

Так – классически, по-шолоховски – Шурка познакомился с Ваней.

Но друзьями они стали позже.

Уже в середине декабря, Шурка вернулся из Тюмени, из Центральной партии, вернулся и после пятидневного отсутствия застал Ваню в совершенно безнадёжном состоянии.

Ваня тогда не работал… И женщины у Вани не было… А русский мужик, даже если он чуваш, когда у него нет бабы и работы, – пьёт. И потому все пять дней Ваня пил, не просыхая. И допился до того, что, когда Шурка вошёл, удивился: откуда это Ребров так поздно?

Шурка переспросил, в каком смысле?

«Ну как же, сейчас ведь три часа ночи!» – бредил наяву Ваня.

В декабре, конечно, темнеет рано, но на три часа ночи ситуация явно не тянула. Шурка присмотрелся: красные глаза, одутловатое лицо, растрескавшиеся губы, и ещё, хотя Ваня лежал под одеялом, его била крупная дрожь.

– Давно бухаем?

– Как… ты… уехал, – икающим голосом признался Ваня.

– Ясно. Чего-нибудь жрал?

На столе стояла пустая консервная банка, валялся засохший кусок хлеба и одиноко возвышалась пустая водочная бутылка.

– Шур, а у тепя… чиколон есть? – произнёс Ваня жалобно.

– Нет, – задумчиво качнул головой Шурка.

По пятницам в Аэрокосмогеологии баня. Но вести туда Ваню опасно: может и окочуриться. С другой стороны, как-то надо выручать дурака. Разве что ещё купить водки? Но выпьет – и через полсуток опять будет в таком же состоянии.

– В баню пойдёшь?

– В паню? – Ваня сел на кровати. Руки тряслись так, что, если ему вручить палочки и барабан, Ваня выстучал бы ритм не хуже Ринго Старра. – А мошно?

– Можно-можно. Только смотри не сдохни.

И Шурка стал собирать вещи для бани. Сосед сидел, потрясываясь.

– Чего сидим? – Шурка бросил в него полотенце. – Собирайся!

Через полчаса они шли по улице в сторону бани, а Ваня забегал вперёд, заглядывал Реброву в глаза и всё спрашивал: выпьют они после бани или нет? «После пани полошено!» – уговаривал Ваня. «Выпьем-выпьем», – успокаивал Шурка.

Увидев в бане толпу очкастых и бородатых дядек, Ваня растерялся – видимо, подумал, что попал в какое-то благопристойное место. Потихоньку разделся и сел в уголочке, сложив на коленях заскорузлые с чёрными пальцами руки.

– Сосед мой. Ваня, – представил Шурка своего чуваша главному инженеру партии Нестору Богдановичу Полещуку.

Нестор внимательно посмотрел на кадра и покачал головой:

– Давно пьёт?

– Пятый день. – Шурка снял крестик и положил на полку в шкафчик. Всякий раз забывает его снять, потом обжигается в парной.

– Хреново… Веди в парилку. Только следи, чтобы копыта не откинул.

Сам Шурка баню не любил. Вот как-то так был устроен. Он многого не любил из того, что любили другие. В баню ходил из корпоративного духа – хотя и это не красило его белые вороньи перья. Но он знал, как люди любят баню, и видел, как могут самозабвенно париться.

Но так, как парился Ваня, Шурка видел впервые.

Сорок минут! Сорок минут тот не вылезал из парилки. Он поддавал и поддавал, разогнал температуру до ста двадцати, опять поддавал и в конце концов залил всю печку. При этом когда Шурка заходил – нет, забегал в парную поинтересоваться, как он, – Ваня стегал себя веником, рычал и приговаривал: «Как я люплю паню! А-а-а! Ты, Шурка, претставить сепе не мошешь… А-а-а!»

Из бани они выбрались часам к девяти. Ваня шёл по тёмной морозной улице распаренный, расслабленный, но… не умиротворённый. Видно было: душа у него горит.

Не доходя до общаги, Шурка завернул на стоянку такси купить водки (девяностый год – сухой закон). Потом зашли в круглосуточный магазин и взяли каких-то рыбных пельменей, хлеба, томатной пасты, ржавого сала и банку рыбных же консервов в томате.

Придя в общежитие, Шурка поставил воду для пельменей, нарезал хлеба, открыл консервы, покромсал сала. Ваня за подготовительной процедурой наблюдал, пуская слюну, словно голодный пёс. Но он, гад, не жрать хотел, он выпить хотел, но понимал – Шурка ему нальёт, только если он