Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

ему, хочешь не хочешь, придется искать общий язык, поскольку даже лояльный к причудам бывшего графа и до поры до времени нуждающийся в нем товарищ Горбылев вряд ли бы стерпел от Дмитрия Николаевича еще одно проявление классовой нетерпимости к блюстителям большевистского миропорядка.

Скрепя сердце и сдерживая дыхание, Руднев шагнул в кабинет, некогда освещаемый сыскным гением Эфенбаха и Кошко.

Вновь назначенный кнокарь от чрезвычайной комиссии стоял у окна спиной к вошедшему. Был он совсем невелик ростом — ниже Дмитрия Николаевича — и как-то уж чрезвычайно широк в плечах, так что фигура его напоминала крестьянина с картины Казимира Малевича.

Низкорослый комиссар резко поворотился на звук открывшейся двери, и Дмитрий Николаевич увидел перед собой безусое лицо мальчишки, которому, судя по бархатистой гладкости щек, не могло быть больше шестнадцати. Однако в следующей момент недоумение Руднева и вовсе переросло в полное ошеломление: он понял, что перед ним женщина.

Еще вполне молодая, хрупкая, с тонкими и правильными чертами лица, с большими глазами медового цвета и совсем коротко стриженными темно-русыми волосами, она стояла неестественно прямо, дерзко вскинув точеный подбородок и вперив в Дмитрия Николаевича суровый, колючий взгляд. Из всей одежды барышне-чекистке по размеру подходили лишь начищенные до блеска фасонистые юфтевые сапоги, пошитые, должно быть, на малолетнего воспитанника кадетского корпуса. В их голенища были заправлены широченные галифе, делающие обладательницу этих штанов похожей на малоросских гоголевских хлопцев. Огромная кожаная куртка доходила ей едва ли не до колен и по своему объему вполне уместила бы в себя еще трех таких же нимф. Кожанку препоясывал широченный ремень, хоть и обрезанный, но все же заметно сползающий под тяжестью пряжки. Через плечо у революционной девы был перекинут еще один ремешок, к которому крепилась деревянная кобура с наганом, смотрящаяся на миниатюрной фигуре по-настоящему гротескно.

Онемевший от столь неожиданного и шаржированного зрелища Дмитрий Николаевич застыл, комично открыв рот и нелепо хлопая глазами, а пролетарская Марфиза[77] ничуть не растерялась. Она бодро шагнула с Рудневу и нарочито мужественным жестом протянула тонкую изящную руку.

— Товарищ Руднев? — спросила она звонким, но приятным голосом. — Я — товарищ Строкина. Товарищ Горбылев назначил меня в группу расследования по делу о хищении в государственном хранилище. Будем работать вместе.

Все еще несколько оторопело Дмитрий Николаевич пожал руку товарищу Строкиной.

— Простите, а как ваше имя? — с легкой запинкой спросил он.

Медовые глаза сузились и сердито сверкнули из-под нахмуренных соболиных бровей.

— Товарищ Строкина, — отчеканила женщина-комиссар, но у Руднева был столь обескураженный вид, что она все-таки решила снизить градус своей суровости и милостиво добавила. — Анна.

— А по отчеству?

— Отчество — пережиток буржуазной культуры, основанной на принижении индивидуальной значимости каждой личности, — выдала прогрессивная амазонка. — Я не приемлю гегемонии отцов над детьми, а потому не приемлю отчеств.

— Очень рад знакомству… — пробормотал Руднев, не найдясь, что еще сказать в ответ на выдвинутую женщиной декларацию.

Он лихорадочно соображал, каким образом продолжить разговор с этим странным порождением революции, но Строкина снова перехватила инициативу.

— Товарищ Горбылев велел передать вам эти бумаги, — заявила она, протянув Рудневу толстую папку с пометкой «Совершенно секретно».

В папке оказались личные дела лиц, причастных к дознанию исчезновения венца Фридриха Барбароссы.

— Хотите работать с документами — заприте дверь! — отрывисто приказала Строкина присевшему за начальничий стол и принявшемуся перебирать дела Дмитрию Николаевичу.

Тот поднял на чекистку глаза, но с места не двинулся.

— Вы что же, мадмуазель Анна, не доверяете своим товарищам из сыскной милиции? — с откровенным ехидством поинтересовался он.

— Я вам не мадмуазель, а товарищ Строкина! — отчеканила женщина. — А мое доверие к товарищам не исключает революционной бдительности, тем более что здесь уже имел место прецедент преступной халатности, а может быть, даже и злонамеренности, в результате чего пропали документы чрезвычайной важности. На месте товарища Горбылева я бы отклонила запрос товарища Трепалова и дела бы вам не доверила.

— Хорошо, что вы не на его месте, — хмыкнул Руднев, возвращаясь к просматриванию бумаг.

Товарищ Строкина маршевым шагом прошла к двери и щелкнула ключом.

Покуда она не смотрела в его сторону, Дмитрий Николаевич еще раз окинул карикатурную фигурку заинтересованным взглядом. Лексика и манера речи выдавали в женщине воспитание и образование, не характерные ни для пролетариев, ни, тем паче, для освобожденного крестьянства. Очевидно, перед ним была одна из тех воительниц за счастье трудового народа, представителей которого она встречала лишь в качестве прислуги в доме своих родителей.

Будто почувствовав взгляд Руднева, большевистская валькирия резко на него обернулась, и любопытствующий был пойман с поличным.

— Если ваш половой инстинкт так силен, что похоть отвлекает вас от дела, я могу выйти и не возбуждать ваше либидо.

Дмитрий Николаевич не был ни монахом, ни ханжой и даже, напротив, имел в вопросах плотской любви суждения вполне свободные, но заявление товарища Строкиной огорошило его так, что он аж покраснел.

— Я смотрю, вы не только Маркса, но и Фрейда читали, — заметил он, стараясь скрыть свое замешательство.

— Читала, — подтвердила женщина, — и считаю его произведения ярким примером мужского шовинизма и косности. Его теория проистекает из феодально-буржуазных догматов, в соответствии с которыми социальная роль женщины сводится к удовлетворению бытовых и физиологических потребностей мужчины. Вы ведь наверняка согласны с этой позицией?.. Впрочем, цивилизованности в половом вопросе не хватает не только представителям бывших правящих сословий, но и идейным большевикам.

— Если даже большевики не без греха, чего уж с меня спрашивать? — поцокал языком Руднев, которого пламенная речь чекистки уже не смущала, а забавляла.

Строкина сарказма не заметила и отвечать на риторический вопрос не сочла нужным.

— Вчерашняя стычка между вами и товарищем Балыбой — яркий пример первобытного мужского поведения, — продолжала она свою обличительную речь. — Вы, словно два самца бабуина, устроили драку лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание самки.

Теперь уж Дмитрий Николаевич почувствовал себя уязвленным.

— Не было никакой драки! Я просто ударил мерзавца, позволившего себе хамство по отношению к барышне!

Его оппонентка торжествующе просияла.

— Буржуазные предрассудки! Почему вы считаете, что женщина не может сама за себя постоять и нуждается в защите? Такое безусловное принижение наших возможностей — уже само по себе насилие!

Феминистская рьяность Строкиной начала Руднева раздражать.

— Давайте прекратим этот не относящийся к делу разговор, — сухо попросил он. — Хотите миссионерствовать, так лучше вашему соратнику Балыбе про мужское насилие объясните.

— Непременно объясню! — решительно и твердо пообещала Анна. — Я собиралась это сделать еще вчера, когда товарищ Янсонс приказал мне зайти к Балыбе и дела принять, но только неудобно было. При нем