Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— А ведь у нас еще одна зацепка есть! — вдруг оживился Александр Максимович. — Сегодня утром к Балыбе другой посетитель приходил, и тоже какой-то странный! В журнале записался дядей пациента, хотя Балыба, выходит, сирота казанская. И внешность у этого очередного «родственничка» исключительная.

— Точно! — снова воодушевился неугомонный Семен Гаврилович. — Ей-же-ей, дядька этот тут замешан! Хлопчик, что с ногами ломаными, сказывал, дескать, тип тот самую что ни на есть подозрительную наружность имел. Одет был в черкеску, шапка овечья до бровей, бородища черная кудлатая и говорил с выговором кавказским, да так громко, что шикали на него. Наверняка бандит! Он-то убийцу к товарищу Балыбе и подослал! Мож, тут и вообще контрреволюционный заговор этих… каких их?.. ну тех, что сало не жрут…

Энтузиазм Котова даже его начальнику показался чрезмерным, и тот уж было собрался осадить разгорячившегося подчиненного, но бывший граф его опередил.

— А кто еще приходил к Балыбе в эти два дня? — спросил он.

— Никто, — пожал плечами Котов.

— Как никто? А комиссар Строкина? — надавил Дмитрий Николаевич.

— Товарищ Строкина приходила, — согласился Семен Гаврилович. — Ну так она же из ЧК…

— А еще кто-нибудь из ЧК приходил? — продолжал наседать Руднев.

— Янсонс приходил, — ответил Трепалов, взглянув на Дмитрия Николаевича исподлобья, — еще вчера, чтобы обстоятельства вашей с ним стычки выяснить. Больше никого не было. А что?

Дмитрий Николаевич ничего не ответил. Он снова открыл свой блокнот, но уже на чистой странице, и принялся рисовать. Через минуту из-под умелого карандаша художника появилась бритоголовая, украшенная густыми хмурыми бровями и лихими кавалерийскими усами личина комиссара Янсонса.

— Мне нужно поговорить со свидетелем, — заявил Руднев недоумевающим пролетарским сыщикам, — с тем молодым парнем, соседом Балыбы.

Втроем они прошли в палату, и Дмитрий Николаевич показал мальчонке свой рисунок.

— Похож на того, в папахе, что утром к твоему соседу приходил?

Молодой человек испуганно замотал головой.

— Не-а, этот на другого похож, — ответил он, делая большие глаза. — Этот вчера тут был. Он из органов: в фуражке, кожанке и с наганом.

— Ну-ка, внимательно посмотри, а так?

Руднев пририсовал Янсонсу бороду в пол-лица и мохнатую горскую шапку.

— Так, может, и похож, — засомневался парень.

— А голос у него такой был? — спросил Руднев, произнеся свой вопрос с характерным гортанным акцентом.

Окончательно сбитый с толку юнец кивнул.

Как только сыщики вышли из палаты, Трепалов потребовал у Руднева объяснений:

— Что все это значит, Дмитрий Николаевич?

— Это значит, что нужно срочно найти комиссара Янсонса, — хмуро ответил Руднев.

Влажный, исчертанный рябью мелкого апрельского дождя мрак разливался за окнами кабинета начальника особо секретного отдела Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарища Горбылева. Мраку тому противостояли мягкий свет зеленой настольной лампы и холодное свечение чересчур яркого потолочного светильника, напоминающего непомерных размеров суповую тарелку, окантованную кладбищенским бронзовым венком и подвешенную на массивных цепях, словно паникадило.

В кабинете, помимо самого Александра Федоровича, находились Руднев и Трепалов. Дмитрий Николаевич глушил усталость крепким чаем, а Горбылев с Трепаловым — преимущественно папиросами. Малый совещательный совет по делу о похищении венца Фридриха Барбароссы велся уже более часа, и вырисовывавшаяся в ходе него картина выходила какой-то совершенно мутной и неприглядной.

За время, что минуло с момента обнаружения убитого Балыбы, выяснилось несколько вопросов, преимущественно только еще больше запутывавших и без того сумбурное, разраставшееся, словно снежный ком, дело.

Начать стоило с исчезновения комиссара Янсонса.

По настоянию Дмитрия Николаевича Трепалов под предлогом какой-то чрезвычайно секретной надобности потребовал от участвующих в разбирательстве смерти Балыбы представителей ЧК немедленно вызвать комиссара Янсонса на место происшествия. Под неукротимым напором бывшего гальванера чекисты позвонили на Лубянку, и выяснилось: Янсонса там нет. На вопрос, где он, предсказуемо ответили, что давать подобные сведения не уполномочены. Тогда в разговор вступил Руднев и потребовал соединить его с главой особо секретного отдела. После длительных переговоров, в ходе которых у телефона возникали все более и более высокие начальники, трубка наконец оказалась в руках Горбылева. Ничего не объясняя, Дмитрий Николаевич обозначил необходимость срочно выяснить местонахождение Янсонса и, если чекист найдется, в чем, судя по тону, бывший консультант Московского сыскного отделения сильно сомневался, вызвать его на Лубянку и там под любым предлогом задержать.

Не то из доверия к Рудневу, не то под впечатлением от во всех отношениях странной смерти Балыбы Александр Федорович лишних вопросов задавать не стал и потребовал безотлагательно доставить к нему Янсонса. Но того нигде — ни на казенной квартире, ни на службе — найти не смогли, и, что еще хуже, сведения о его местонахождении разнились: кто-то уверял, что тот на выезде, другие — что видели его в допросной, а сердобольная секретарша и вовсе заявила, что еще утром Янсонс звонил и предупреждал, что захворал и будет отлеживаться дома. После нескольких часов безрезультатных поисков стало ясно, что Янсонс в самом деле пропал.

Тем временем Руднев с благословения Трепалова поднял в ружье весь Московский уголовный розыск, веля отыскать ему адвоката Косторецкого и таинственную незнакомку, якобы приехавшую из Мценска. Как ни странно, первая задача оказалась сложней второй.

Милиционеры, направленные в адвокатскую контору, ту самую, где творение мастерового гения Гравелла ежечасно возвещало о триумфе Немезиды, вершившей свой суровый, но праведный суд на холсте в золоченой раме, вернулись несолоно хлебавши. Встретивший их меланхоличный помощник Косторецкого безучастно, хотя и профессионально вежливо сообщил служителям правопорядка, что Максим Спиридонович уж неделю как отбыли по каким-то там семейным делам. Что это были за дела, и куда именно они вынудили отправиться почтенного адвоката, помощник не знал и, похоже, не имел до этого предмета ни малейшего интереса. А в ответ на вопрос, как скоро Максим Спиридонович собирался вернуться, меланхоличный тип лишь обреченно-печальным жестом указал на бесконечные стопки папок и заявил, что, судя по оставленным ему поручениям, личные дела его работодателя требовали времени отнюдь не малого.

Компенсируя фиаско с адвокатом, сыскная удача улыбнулась угрошникам с мнимой балыбовской сестрой. Ее по карандашному рисунку Руднева узнал инспектор Маркизов.

— Это шмара из кабака на Плющихе, — сообщил он, брезгливо кривя губы. — Видал я ее там, когда шайку Кольки Жука брали. Певичка. Публику тамошнюю развлекает…

Велизар Евграфович не ошибся. Половой из упомянутого кабака даму с портрета тоже признал, отозвавшись о ней, правда, куда как уважительнее бывшего титулярного советника:

— Это мамзель Жемчугова, — заявил он, шмыгая сопливым носом и утираясь рукавом. — Романсы в нашем заведении исполняет-с. На всю Москву дамочка известная! И господа старорежимные, и товарищи-большевики, и прочая публика-с от ейного голоса