Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

продолжил неистовый канкан. Девицы в перьях и сетчатых чулках задирали ноги выше головы, демонстрировали аппетитные зады в кружевных панталонах и рассылали в зал фейерверк воздушных поцелуев. Публика ликовала и улюлюкала. Парочка вдрызг пьяных молокососов рыпнулась присоединиться к танцовщицам, но сил своих юнцы явно не рассчитали: на первом же па оба свалились и были выдворены со сцены под насмешливый гогот.

Наконец отгремели последние аккорды «Адского галопа», и танцовщицы с радостным визгом скрылись за кулисами. Публика замерла в предвкушении. Напудренный конферансье степенно вышел на сцену и нараспев прогнусавил:

— Мадам и месье! А теперь перед вами выступит звезда нашего заведения — несравненная Лидия Жемчугова!

Зал грохнул такими овациями, что, будь в нем окна, они наверняка бы вылетели, и на сцену вышла та, ради которой Руднев с Белецким проедали и пропивали в «Калинке» чекистскую сотыгу[82].

Несравненная и впрямь оказалось женщиной редкой и благородной красоты. Дива отличалась стройным станом и царственной осанкой, свойственной выпускницам элитных пансионов и балетных школ. Безупречность ее фигуры выгодно подчеркивало расшитое серебряными пайетками голубого цвета атласное платье с волнительным декольте и открытыми от плеча руками. Лицо великолепной Лидии в ореоле пышных золотистых, словно спелая пшеница, волос имело буквально-таки ангельские черты, тонкие и нежные, и кабы не надменное и одновременно с тем тоскливое выражение глаз, мадмуазель Жемчугова вполне могла бы служить моделью для «Благовещенья». Впрочем, глаза ресторанной дивы тоже были чарующе хороши: широко распахнутые, обрамленные темными бархатными ресницами, они имели уникальный малахитовый цвет, наводящий на мысли о русалках и морских безднах, в которые коварные уиндины вовлекают несчастных мореходов своими неземными голосами. Когда же Лидия Жемчугова запела, сходство с роковой морской девой стало и вовсе разительным. Женщина обладала лирико-колоратурным сопрано невероятной чистоты и силы звучания.

Сперва дива спела фетовский «Душистый венок», после — какую-то игривую французскую шансонетку и еще более двусмысленную песенку про незадачливого в вопросах любви кавалерийского поручика. Публика веселилась, хлопала в такт, а некоторые даже подпевали.

Более всех неистовствовали трое молодцов, сидящих за ближайшим к сцене столом. Одеты они были в штатское, но манеры и лексикон выдавали в них если и не гвардейских офицеров, то уж точно людей армейских.

Едва только Жемчугова появилась на сцене, младший из них, юнец лет двадцати, нырнул под стол и вытащил оттуда огромную корзину невесть откуда добытых тюльпанов. Вместе со вторым своим приятелем молодой человек принялся кидать цветок за цветком к ногам дивы, то и дело экзальтированно выкрикивая: «Богиня! Наша богиня!» Старший же из этой компании, которому на вид можно было дать лет двадцать пять, а то и тридцать, вел себя сдержаннее, но его жест был значительно щедрее. Выбрав один из тюльпанов, он сунул его в высокий бокал, все свободное пространство которого забил сотенными бумажками. Композиция через официанта была вручена властительнице дум немедленно, но та с насмешливой улыбкой повелела вернуть подношение, выбрав из него лишь цветок, который присоединила к другим, лежавшим у ее ног.

Фривольный репертуар сменился слезливой повестью о том, как «У церкви стояла карета», а следом, снова переменив настроение, Жемчугова озорно спела «Барыню», притопывая в такт каблуками и игриво поводя точеными плечами.

На сцену то и дело выбегали официанты с новыми дарами. Преимущественно это были цветы, которые дива принимала с неизменной благосклонностью, но случались и иные подношения. Дважды ей протягивались конверты, заглянув в которые мадмуазель Лидия отправила их обратно. Отослана была и перевязанная алой лентой бархатная шкатулочка, в какой обычно дарят браслетки. Потерпевшие афронт дарители сникали или досадовали, однако насмехаться над ними никто не смел, видимо, высоко ценя уже просто саму их отчаянную и дерзкую попытку.

Внезапно зал замер. Под низким потолком криминального притона ангельский голос запел «Лебединую песню» Марии Пуаре, и едва лишь он затих, на сцену вынесли огромный букет роз, перевязанный жемчужной нитью. Дива милостиво улыбнулась и поискала взглядом дарителя. Им оказался уже немолодой, почтенного вида господин, подтянутый и одетый с большим вкусом. Он поклонился властительнице дум и сделал приглашающий жест, указывая на место подле себя. Женщина сняла с букета жемчуг и кокетливо повязала себе на руку. Зал восторженно загудел. С разных концов послышались завистливые и восхищенные возгласы.

Молодой человек, тот что бросал тюльпаны под ноги своей богине, с криком «Я застрелюсь!» упал перед сценой ниц. Жемчугова выдернула из букета розу и кинула отчаявшемуся юнцу. Тот схватил цветок и в пьяном восторге прокричал: «А я все равно застрелюсь!», но мадмуазель Лидия уж более не обращала на него внимания, она перебирала жемчужные бусины и кокетливо глядела на импозантного поклонника. Тот налил два бокала шампанского, подошел к сцене и протянул прекрасной альмее один из них. Та приняла его, на секунду задумалась, а после сняла жемчуг с руки, бросила его в бокал и, отсалютовав щедрому кавалеру, залпом осушила чашу. Почтенный господин тоже выпил, подал Жемчуговой руку, желая помочь ей сойти со сцены и пройти к его столику, однако капризная дива, вместо того чтобы последовать галантному приглашению, вложила в протянутую длань пустой бокал с жемчугом на дне. Публика ахнула.

— Да-а! — протянул Руднев. — И как нам, Белецкий, завоевать расположение этой Клеопатры? Первоначальный план очаровать ее парой бокалов «Мадам Клико», очевидно, несостоятелен.

— Может, ее каменное сердце дрогнет, если вы нарисуете ее портрет?

— Эта женщина только что отвергла жемчужное ожерелье, стоящее не меньше тысячи. Навряд ли ее впечатлит карандашный рисунок на выдранном из записной книжки листке.

— Это же будет ваш рисунок, а не какой-то там бездарный шарж. Подпишите его своим именем и титул добавьте. История разжалованного графа — это почти увековеченная Штраусом повесть Йокаи.[83]

— Белецкий, мне претит щеголять утерянным титулом и козырять забытым именем!

— Тогда сделайте что-нибудь неожиданное. Например, пригласите ее на танец. Это произведет впечатление!

— Смеешься?! Я собьюсь с такта и оттопчу ей ноги. Мы будем выглядеть комично! Это несомненно произведет на нее впечатление, но не совсем то, которое требуется.

Белецкий хмыкнул:

— Ну, раз вы, Дмитрий Николаевич, решили праздновать труса, придется действовать мне.

Он неспешно поднялся, скинул пиджак и неторопливой, сильной, пластичной походкой вышедшего на охоту барса направился к сцене. Не глядя на Жемчугову, он наклонился и что-то прошептал на ухо долговязому, патлатому, одетому в видавший виды концертный фрак аккомпаниатору. Тот понимающе кивнул и ударил по клавишам. Зазвучали терпко-пряные аккорды аргентинского танго.

Мадмуазель Лидия, с интересом наблюдавшая нового охотника за удачей, изумленно вскинула брови. Белецкий подошел к женщине, без слов протянул ей одну руку,