Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Пожелав тенору счастья в Париже, Лидия Павловна вернулась в родную Москву. Прожить на пенсию брата-героя не было никакой возможности, и она пошла гувернанткой в приличный дом к двум очаровательным десятилетним двойняшкам. Но тут Москву залихорадило революционной смутой.

Отец двойняшек, в первые же дни революции нацепивший на грудь красный бант и назвавший себя главой какого-то там комитета, объявил гувернантке, что дети вместе с матерью отправляются в Киев и что Лидии Павловне также следует готовиться к переезду, но только поедет она не вместе с воспитанницами, поскольку сложно достать билеты, а позже, когда появится возможность. До этого момента она, конечно же, может проживать в их доме на прежних правах.

То, что права ее вовсе не остались прежними, баронесса Меллер-Закомельская узнала в ту же ночь, когда уехали мать семейства и девочки. Почтенный глава комитета вломился к ней в комнату и, дыша водочным перегаром, снасильничал ее, а после пригрозил: если гувернантка осмелится пожаловаться кому-нибудь или попытается уйти, он выдаст ее революционным рабочим, беспрестанно митингующим на площади за углом.

Жаловаться Лидии было некому, уходить — некуда, а митингующие революционные рабочие смотрели на нее так жадно, что пьяный и озверелый отец двойняшек на их фоне казался не таким уж запредельным кошмаром.

Не стоит говорить, что билет на поезд до Киева для гувернантки так и не нашелся, но это еще было полбеды. Куда хуже оказалось то, что спустя несколько недель Лидия поняла: она беременна. Теперь ей стало и вовсе непонятно, как быть. Ребенка она не хотела, но и взять на душу грех боялась, а еще больше боялась, будучи в положении, оставаться в доме своего тирана, вконец тронувшегося умом на почве социальных катаклизмов.

Отчаявшаяся женщина решила во что бы то ни стало бежать куда-нибудь в провинцию, но для этого были нужны средства, которых у нее не было ни копейки. Лидия поняла, что единственный вариант раздобыть деньги — украсть.

Дождавшись, когда, вдоволь над нею накуражившись, благородный отец уехавшего в Киев семейства уснул, Лидия Павловна обшарила карманы его брюк и пиджака. Денег она нашла немного — едва-едва хватало на билет. Тогда она пробралась к буфету и отыскала там столовое серебро.

В тот момент, когда она при робком свете свечи аккуратно заворачивала ложки в шаль, в буфетной зажегся электрический свет. Хозяин дома, раздетый, пьяный и страшный, стоял в дверях, держа в руке дюжее полено.

— Ах ты сука! — взревело чудовище, некогда бывшее вроде вполне себе приличным человеком, и замахнулось.

Лидия чудом увернулась и закричала, что носит под сердцем ребенка своего обидчика.

Вопреки ее ожиданиям, чудовище более не пыталось ее убить. Оно замерло, выронило деревяшку и на глазах стало превращаться в человека, нетрезвого, отвратительного, но все-таки человека.

— Завтра я на тебе женюсь, — заявил этот человек, схватил Лидию за руку, отволок в спальню и там запер.

На следующее утро он отвел ее в какое-то присутствие, где делопроизводитель с красным бантом на груди сделал запись в амбарной книге и выдал в руки молодожену какую-то бумажку, пестрящую невообразимым числом печатей и штампов.

— Теперь ты моя жена, и наш ребенок будет законным, — объявил насильник, облобызав новобрачную.

Лидия вырвалась из его объятий и выкрикнула ему в лицо, что никакой он ей не муж, а подлец и безбожник, и что нельзя жениться второй раз при живой жене, и что вообще все это незаконно. Но он только рассмеялся и ответил, что нынче иные законы и что, если она вздумает кобениться, управа на нее найдется. Лидия хотела ударить его и даже руку подняла, но тут вдруг все поплыло у нее перед глазами, а после и вовсе потухло.

Она пролежала в горячке более недели, и потом еще долго была настолько слаба, что едва могла подняться с постели. Беременность ее сохранилась, однако протекала теперь тяжело. Муж, или кто он там ей был по новым законам, приставил к ней молчаливую, хмурую, но рукастую бабу, говорившую о себе, что-де она зело умеет ходить за хворыми и брюхатыми.

Не имея никаких сил к сопротивлению обстоятельствам, Лидия смирилась со своим положением.

Срок рожать Лидии приходился на конец октября. В это время отец ее будущего ребенка целыми днями пропадал в своем комитете, а возвращаясь домой, метался по квартире и, брызжа слюной, рассказывал Лидии что-то непонятное про эсеров, кадетов, меньшевиков, большевиков и прочее-прочее-прочее.

Однажды он ушел и пропал на три дня, а утром четвертого Лидия почувствовала первые схватки и велела сиделке звать доктора. Но та отказалась выходить из дома, поскольку еще с ночи в Москве начали грохотать пушки и стрекотать пулеметы.

Когда муки Лидии сделались и вовсе немилосердными, она еще раз попыталась настоять на вызове врача, однако докричаться до сиделки не смогла. Подхватив живот, роженица принялась искать «зело умелую» бабу в огромной квартире и обнаружила ее у буфета, связывающей в узелок те самые ложки, которые Лидия и сама пыталась украсть девять месяцев назад. Не обращая внимания на мольбу своей подопечной, сиделка деловито упаковала в тряпицу все столовое серебро, прибрала тюк со своим барахлом и ушла прочь из квартиры, оставив роженицу совсем одну.

Лидия хотела было выйти на лестничную площадку и там позвать на помощь соседей, но в дверях столкнулась со своим мужем-насильником.

— Немедленно собирайся! — крикнул он ей срывающимся голосом и ринулся на кухню, где вынул из тайника за плитой револьвер и пачку ассигнаций. — Мы уходим!

Лидия отвечала, что не может никуда идти, что она рожает, что ей нужен врач или акушерка, но тот, не слушая, вытолкал ее в прихожую, куда в этот момент вошли четверо с винтовками.

Глава комитета вскинул револьвер и попытался выстрелить в незваных гостей, но те оказались проворнее, и грешный отец двойняшек, проткнутый революционным штыком, с глухим стоном рухнул к ногам Лидии. Она закричала от ужаса и боли и тоже осела на пол, ожидая неминуемой и лютой смерти, которая, впрочем, в тот миг виделась ей не мукой, а избавлением.

— Едрить твою!.. Братцы! Да она рожавая! — раздался над ней грубый хрипатый голос.

И второй голос, более молодой и звонкий, тут же приказал:

— Бери ее, ребята, — и в больницу! Живее!

Лидия пришла в себя спустя несколько дней, лежа в общей палате на жесткой больничной койке. Ей сообщили, что ребенок родился мертвым, что сама она едва выжила и более никогда не