Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Сообщение касалось похищенного сокровища?

— Нет, оно касалось убийства.

Глава 17

Вечер в «Калинке» затянулся куда дольше, чем рассчитывали Руднев с Белецким. Буквально одержимая внезапной потребностью в откровенности и жаждой разговора, какие иной раз испытывает человек в обществе случайного попутчика, Лидия Павловна поведала друзьям всю свою жизнь.

Еще будучи ребенком, она бредила театром, и родители приглашали к талантливой девочке учителей пения и хореографии. Когда встал вопрос о пансионе, юная баронесса кинулась в ноги папа́ и мама́, умоляя отправить ее в Императорское театральное училище, о котором ей столько рассказывала одна из ее учительниц. Родители, естественно, и думать о таком не хотели, и тогда отчаявшаяся и начитавшаяся всяких не совсем подходящих для малолетней барышни романов одиннадцатилетняя Доня, как называли ее в семье, сбежала из дома и была поймана на Николаевском вокзале, где пыталась уговорить какого-то милого и, к счастью, бдительного старичка купить для нее билет в первый класс.

После этого происшествия между папа́ и мама́ возник серьезный спор. Баронесса имела взгляды исключительно консервативные и потому настаивала на том, что строптивую дочь нужно отправить на воспитание к богомольной тетке в Пензенскую губернию. Барон же был сторонником идей — прости господи! — демократических. Он убеждал свою благоверную, что театральное училище для неуемной творческой натуры дочери будет вариантом пусть и эксцентричным, но, по современным меркам, вполне допустимым, тем более что принимают туда детей на казенный кошт, что для перебивавшегося с нищеты на бедность баронского семейства стало бы немалым подспорьем.

Спор разрешило полученное от набожной пензенской тетки письмо, в котором она в выражениях более уместных для псалтыря, чем для эпистолярного жанра, заверяла барона и баронессу в своей готовности принять к себе на попечение нерадивую племянницу с тем обязательным условием, что ее родители станут ежемесячно жертвовать в пользу возглавляемого ею — теткой — христианского общества просветленных жен сумму, которой Меллер-Закомельским аккурат хватало для прожитья на четыре недели.

Таким образом Доня, еще в колыбели зацелованная Евтерпой и Терпсихорой, оказалась в числе учениц божественной Екатерины Вазем[85]. Правда, для соблюдения благопристойности в балетных классах девочка значилась под фамилией своей кормилицы — деревенской бабы Матрены Митрофановны Морозовой.

Так уж случилось, что выпускной экзамен Дони Морозовой выпал на тот самый день, когда в Мыльниковом переулке было разгромлено Московское реальное училище Фидлера[86], после чего еще десять дней по изуродованным шрамами баррикад улицам Первопрестольной лилась кровь честных борцов за свободу и равенство, не менее честных защитников вековых законов российского самодержавия, а также простых честных обывателей, не задумывающихся о таких высоких материях, как государственное устроение.

Потрясенные неведанным доселе бунтом папа́ и мама́ кинулись прочь из Москвы по направлению к Пензе, прихватив с собой Доню и оставив благонравные и верноподданнические наставления ее брату Мишелю, учившемуся тогда милостью кого-то из дальних родственников в Алексеевском военном училище.

Доня в Пензу ехать совсем не хотела, поскольку знала, что там ее балетный талант не будет знать иного применения, как только кислые губернаторские балы да благотворительные концерты общества пустосвятов, предводительствуемых теткой. Оставив родителям записку с просьбой если не понять, то хотя бы простить, она сбежала с полпути и вернулась в Москву.

Последующие десять лет были для Лидии в той же степени счастливыми, сколь и горестными. Под именем Лидии Жемчуговой — фамилия Морозова, равно как и Меллер-Закомельская, никак не подходили для афиш — она смогла поступить в труппу Большого театра, но выбиться в примы ей оказалось не суждено. Не желая вечно оставаться в кордебалете, она решила попробовать себя в драматическом амплуа и прошла отбор в новаторскую театральную труппу Жоржа Собакина-Валуа.

Гениальный сорокапятилетний Жорж Валуа, в миру Георгий Васильевич Собакин, был очарован талантом мятежной баронессы, а еще более ее молодостью и неземной красотой. Он наобещал юной деве с три короба: первые роли, гастроли в Париже, мировую славу — и та, покоренная дарованием Жоржа, тягаться с которым, по ее твердому убеждению, не могли не только Станиславский с Немировичем-Данченко, но и сам Шекспир, кинулась в его похотливые объятья. Грешный их союз продлился ровно столько, на сколько хватило терпения кредиторов, ссужавших Жоржа деньгами на его бездарные постановки. Когда же число судебных приставов, являющихся в их театр, стало сопоставимо с числом немногочисленных зрителей, Собакин-Валуа в одночасье исчез с театрального небосклона, а также из жизни своей возлюбленной Лидии. Но, как говорит народная мудрость, свято место пусто не бывает, и подле мадмуазель Жемчуговой тут же оказался новый покровитель.

На этот раз Лидии повезло. Поклонником ее чар сделался человек вполне приличный и состоятельный. Он был из купцов, но не эдакий «Тит Титыч» в сибирке поверх шелкового жилета, а современный высокообразованный коммерсант, предпочитавший именовать себя на американский лад businessman. Покровитель помог Лидии устроиться к Коршу[87] и стал оплачивать ей уроки вокала.

Счастливое сожительство продлилось без малого пять лет, а потом как-то само собой сошло на нет, так что, когда меценат объявил, что собирается уехать за океан, и не позвал ее с собой, Лидия не расстроилась. На тот момент у нее в сердце уже крепко-накрепко засел подающий большие надежды тенор, с которым они вместе переехали на брега Невы, где он блистал на сцене Мариинки, а она скромно выступала на подмостках экспериментального театра «Юпитер».

Потом началась война.

К этому времени папа́ и мама́ уже упокоились в Пензенской земле, так что она была единственной, кто рыдал на груди молодого штабс-капитана, садившегося под бравурные звуки «Прощания славянки» в военный эшелон. Мишель целовал мокрое от слез лицо сестры, гладил ее золотые кудри и клятвенно обещал писать каждую неделю.

Свое слово штабс-капитан Меллер-Закомельский сдержал, но однажды вместо письма от брата Лидия получила письмо от его полкового командира, а потом ее пригласили в Зимний дворец, где ей и другим овдовевшим и осиротевшим женщинам вручили кресты, предназначавшиеся их мужьям, братьям и сыновьям, героически сложившим кто молодые, а кто и седые головы где-то на чужой земле во имя чего-то великого, но зыбкого, что именуется честью и славой Отечества. Отечества, для которого уже шел обратный отсчет и которому на тот момент оставалось существовать считаные месяцы.

За пару недель до рождества 1916-го все еще подающий большие надежды тенор из Мариинки предложил Лидии перебраться в Париж, где, благодаря покровительству некой уже немолодой, но обожавшей арию Вертера[88] княгини, он собирался продолжить подавать надежды уже на сцене