Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Я знаю этого человека, — сказала она, постучав по блокноту полированным ноготком. — Вернее, кто он и как его зовут, понятия не имею, но неоднократно видела его здесь. А однажды он устроил мне завидный ангажемент.

— Ангажемент? — переспросил Дмитрий Николаевич. — Что вы имеете в виду?

В глазах актрисы блеснули озорные огоньки, и, рассмеявшись, она ответила:

— История глупая до забавности!.. Как-то раз, около недели назад, этот тип подошел ко мне, когда я возвращалась домой после программы, и предложил за исключительно щедрую плату принять участие в мистификации, сыграв роль неверной жены. Якобы один тип задолжал его приятелю крупную сумму и никак не желал возвращать, хотя и имел к тому средства. Добиться возврата долга по закону приятель не мог — деньги он дал под честное слово без расписки, — поэтому решил пойти на хитрость, сыграв с бессовестным должником пренеприятнейший спектакль. На глазах свидетелей к этому самому должнику должна была броситься темпераментная женщина, роль которой, собственно, предлагалась мне, и устроить сцену в стиле: «Люблю тебя одного! Не могу без тебя жить! Согласна уехать с тобой на край света!». В разгар объяснений появился бы муж-рогоносец в исполнении моего нанимателя, и кинулся бы на соперника таким энергическим манером, что тому пришлось бы защищаться. В результате этой потасовки незадачливый муж упал бы на мостовую с окровавленной головой, и все бы выглядело так, будто должник серьезно поранил, а то и вовсе убил человека. Естественно, что никакого ранения и никакой крови на самом деле бы не было, просто у моего напарника был бы припасен флакончик с краской, которую он, как актер в театре, незаметно опрокинул бы на себя. Дальше бы на месте происшествия появился извозчик, тоже подставной, к нему в коляску погрузили бы пострадавшего, я бы тоже туда села, и мы бы тут же уехали, пока никто не успел вызвать представителей власти. Позже к должнику должен был прийти мнимый следователь или адвокат, не знаю точно, как там у них было продумано, показать поддельные бумаги из больницы и заявить, что, если должник не хочет попасть под обвинение, то должен заплатить пострадавшему компенсацию.

Руднев с Белецким переглянулись.

— А как вы должны были узнать должника? — вкрадчиво спросил Дмитрий Николаевич. — Ну, чтобы понимать, к кому на шею бросаться…

— Мне бы показал его подставной извозчик, в коляске которого я должна была дожидаться своего выхода.

— Ясно, — задумчиво протянул Руднев. — Судя по тому, что в вашем рассказе сплошное сослагательное наклонение, предложение вы не приняли?

— Приняла. Я же сказала, что плата за этот маленький водевиль была назначена исключительная, грех было отказываться! К тому же половину суммы мне выплатили авансом и сразу.

— То есть интермедия состоялась?

— Нет. Ее почему-то отменили, хотя сначала все шло точно по плану. Меня привезли на место. Где-то через час я увидела этого… с вашего рисунка. Он потоптался и ушел. Тогда тот, кто изображал извозчика, отдал мне вторую часть денег и высадил, посоветовав молчать обо всем этом предприятии. Предупреждение, надо сказать, было совсем излишним. Не такая я дура, чтобы болтать о подобных делах! Только вот вам, господа…

— И что было дальше? — не стал дослушивать отвлеченные рассуждения Руднев.

— Ничего, — пожала плечами Лидия. — Я вышла из коляски и пошла домой, а коляска уехала.

— На какой улице все это происходило?

— В Староваганьковском переулке.

Друзья снова обменялись взглядами, и Руднев задал следующий вопрос.

— Как выглядел мнимый извозчик? Сможете помочь составить его портрет?

— Не смогу. Я его не разглядела. У него картуз был на самый нос надвинут и шарф намотан на пол-лица. Я даже не могу сказать, какого он роста, потому что видела его только на облучке.

— Жаль… — более обращаясь к самому себе, произнес Дмитрий Николаевич. — Очень жаль… И больше вы ничего об этом деле не знаете?

— Ничего, — подтвердила женщина. — И того типа, что меня нанял, я тоже больше не видела.

Жемчугова взглянула на сцену.

— Следующий выход должен быть мой, — сказала она и вопросительно взглянула на Белецкого. — Может быть, еще один танцевальный номер?

Лидия сделала знак аккомпаниатору, и тот заиграл какой-то воздушный, стремительный и волнующий вальс. Белецкий поднялся, подошел к Лидии и, склонив голову в галантном поклоне, протянул ей руку. Лицо женщины просветлело и сделалось моложе на десяток лет.

Танцоры поднялись на сцену и закружились по ней легко и свободно, будто бы все происходило в бальном зале, а не на эстраде сомнительного кабака, и будто бы ничегошеньки в этом мире не поменялось и там снаружи не собирал свою кровавую дань страшный и беспощадный восемнадцатый год жестокого двадцатого века…

Дмитрий Николаевич оставил на столе несколько ассигнаций, не забыв про щедрые чаевые для прохвоста Федьки, и пошел на выход.

Глава 18

Он знал, что память рано или поздно подведет его под монастырь. Это обязательно должно было произойти, потому что память нарушала его душевное равновесие, а когда человек утрачивает равновесие, он может сделать неверный шаг и упасть… Оступиться, сорваться с каната и шлепнуться из-под самого купола на засыпанную опилками и мерзко воняющую зверинцем арену… Правда, если канатоходец достаточно искусен и опытен, он, скорее всего, успеет ухватиться за канат, подтянуться и продолжить свой полный опасности путь. Трюкач не разобьется на потеху злой толпе, но внутри него оборвется одна из ниточек, которой душа приторочена к бренному телу, и кто его знает, сколько этаких ниточек есть у смельчака в запасе…

Чепуха про пришитую душу циркача пришла ему в голову, разумеется, из-за Ницше. Вообще-то он не любил бессмысленных философских дискурсов, но кроме «Заратустры» в новой съемной квартире на книжной полке нашлись только томик до пошлости приторных стишков какой-то Аммонарии Запретной, очевидно, бездарной и непроходимой дуры, справочник садовода с безграмотными пометками на полях, реестр торговых судов «Астраханского коммерческого товарищества на паях» от 1894 года и мемуары некоего майора В. В. Козельского, графомана, который на семистах страницах обмусоливал события ста пятидесяти девяти дней обороны Порт-Артура.

Имея такой небогатый выбор, он остановился на Ницше, решив завтра же посетить книжную лавку и пополнить библиотеку чем-нибудь более приемлемым для досужего чтения. Чем-нибудь, что развлекало, а не уводило мысли в нелепые иррациональные дебри, блуждая в которых абсолютно невозможно оценить сложившуюся ситуацию объективно.

Он отложил мешавшего думать Ницше и принялся рассуждать. Положение, в котором он оказался, было для него исключительно непривычным, поэтому с трудом поддавалось осмыслению и анализу.

Покинув убогую квартиру матери,