Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

он сделался фантомом, реальность существования которого подвергалась сомнению даже теми, кто платил ему за его услуги. Конечно, время от времени он проявлялся в чьей-нибудь жизни, ведь кто-то должен был подавать ему обед или удовлетворять его мужские потребности, но эти «проявления» были такими зыбкими и эпизодичными, что моментально и бесследно вытравливались из сознания очевидцев. Для тех же, кто был ему не нужен, он и вовсе оставался невидимкой.

Он выбрал для себя такую форму существования в равной степени по причинам личным и профессиональным. Под личным он имел в виду все то, что остальные, обычные люди называли чувствами и привязанностями. Он таким брезговал. Эти чуждые для его идеальной стерильной сущности проявления человеческой природы воспринимались им как органические выделения чужого тела, соприкосновение с которыми было так же противно, как если бы на него надели чью-то потную рубашку или предложили отведать пережеванного хлеба.

Профессиональная причина была куда как очевиднее. Его ремесло было сродни охоте, причем не той, где веселая пьяная толпа на лошадях с гиканьем, перекрикивающим звуки рожков и собачий лай, несется через поля за обезумевшим зверем, а той, которая требует одиночества, терпения и скрытности. Так, если верить Фенимору Куперу, краснокожие американские туземцы охотились на бледнолицых носителей великой европейской культуры. Классик утверждал, что обожаемые им дикари умели виртуозно прятаться, и восхищался их способностями. Дурак! И индейцы его тоже дураки! Того, кто прячется, всегда можно найти, достаточно просто обладать здравым смыслом и наблюдательностью. А вот обнаружить фантом мудрено… Ведь как, право слово, уследить за тем, кто не отбрасывает теней на чужие жизни и не оставляет следов в чужой памяти, а значит, по стереотипным меркам обывателей и вовсе не существует?..

За дверью раздались шаги, и он вздрогнул. Раньше он никогда не вздрагивал от чужих шагов, ведь они его ни в коей мере не касались, а теперь… Теперь он не был в этом уверен, потому что шаги могли принадлежать тому, другому охотнику… Охотнику, умудрившемуся вычислить невидимого фантома каким-то математическим способом, которым астрономы, наблюдая общее движение небесных тел, умудряются обнаруживать светила, неразличимые даже в телескоп. Теперь этот второй охотник пытался высмотреть невидимку, чутко следя за всяким волнением вселенского эфира, вызываемым его действиями.

Он толком не мог сказать, откуда и в какой момент возникло это ощущение чужого неотступного внимания. Неосязаемое, оно, возможно, тоже было сродни астрономическому расчету, построенному на болезненном неприятии всякого интереса к его персоне. Но это ощущение было мучительно реальным и тягостно неотступным…

Шаги поравнялись с его дверью, а после начали удаляться. Тот, кому они принадлежали, поднимался на верхние этажи… Означало ли это, что они не принадлежали второму охотнику? Возможно, но не обязательно…

Все это из-за чертовой памяти! Он был уверен, что, если бы не колыхнул вселенную тем спонтанным убийством доктора, второй охотник утратил бы свою сосредоточенность и его внимание переметнулось бы на другой предмет, но проклятущая память принудила его совершить ошибку…

До того дня, когда взгляд его случайно упал на латунную табличку с указанием профессии, фамилии и научной степени, он никогда не вспоминал доктора, которого приглашала к нему мать в глупой надежде, что тот сделает ее сына таким же, как все. Роковой приступ памяти овладел им мгновенно, и его замутило от внезапно возникшей перед глазами картины: солидный интеллигентный человек в золотом пенсне заглядывает ему в глаза и выспрашивает про то, какой он нынче видел сон…

Он, конечно, знал, что память рано или поздно отпустит, что нужно только перетерпеть головную боль и бессонницу, но на этот раз приступ был слишком сильным и мучительным… И тогда он позвонил и записался на прием к этому интеллигентному доктору в золотом пенсне… Естественно, он нашел этому поступку рациональное объяснение: доктор наблюдал его еще тогда, когда он не был невидимкой и чисто теоретически мог узнать… Глупость, разумеется! Сколько лет прошло! Скольким убогим дуракам за это время доктор заглядывал в глаза… Но больная память не давала ему покоя…

Зря он пошел к доктору! Зря понапрасну потревожил вселенский эфир. Тот, кто охотился на фантом, почувствовал это колыхание и более уже в существовании фантома не сомневался.

Руднев вышел из дверей «Калинки» и оказался в кромешной темноте. Ночь была пасмурной и безлунной, фонари не горели, в окнах жилых домов в этот поздний час уже не горело ни единого огонька.

Вынырнув из безымянного проулка на Плющиху, Дмитрий Николаевич остановился в нерешительности. Можно свернуть направо, дойти до Девичьего Поля, оттуда поворотить к Зубовской площади, выйти на Пречистенку и через полчаса оказаться уже дома. А можно пойти налево и через Смоленскую-Сенную площадь по Новинскому бульвару дошагать до Большой Никитской, где на втором этаже доходного дома Кузнецова в квартире с невообразимыми сиреневыми обоями и бирюзовыми портьерами проживала прима театра имени II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов великолепная Эсфирь Шимоновна Эпельгольц.

Руднев взглянул на часы. Было около половины второго ночи, а значит, актерская вечеринка в доме Фифы сейчас в самом разгаре. Дмитрий Николаевич живо представил себе, как звонит в дверь, как она открывается без всяких вопросов, как множество радостных и порядком уже пьяных голосов восторженно приветствуют его, знакомые и незнакомые люди радостно обнимают, целуют и хлопают по спине, а потом тащат за стол и наливают полный стакан сладкого белого вина, а то и просто самогона. Кто-то выбивает по клавишам рояля авангардную импровизацию, кто-то дергает струны гитары и, путаясь в словах, надрывно выводит бесконечный цыганский романс, кто-то жарко спорит о превосходстве гения Мейерхольда над гением Дягилева[90], кто-то хвастается палеткой грима от «Ля Дафин», купленной по баснословной цене у спекулянтов, кто-то врет о своих любовных похождениях, то и дело сбиваясь на сюжет «Огненного ангела»[91], кто-то рассказывает анекдот, слышанный всеми уже сотню раз, но все равно поддерживаемый дружным хохотом. В общем, все разом что-то говорят, шумят и смеются, отчего за столом царит сумбурное, но радостное настроение.

Голова Дмитрия Николаевича делается легкой и хмельной, и не столько от вина, сколько от этого самого настроения, которому он безотчетно поддается, и от того взгляда, которым смотрит на него сидящая на противоположном конце стола хозяйка вечера.

Ах, Фифа-Фифа! Эта женщина походила на первый порыв ветра, предвещающий грозу, на залп парадного фейерверка, на глоток ледяного пенящегося шампанского. Все в ней было светло, ярко и безудержно. И все это она изливала на него в своем сияющем взгляде.

Часам к четырем вечеринка бы достигла своего апогея, и