Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

сможет иметь детей. Потом ее спросили про родственников, которые смогли бы о ней позаботиться, и она сказала, что таковых у нее нет, как нет и дома и каких-либо средств к существованию. Тогда Лидии предложили после выздоровления остаться при больнице в качестве санитарки. Она согласилась и уже через неделю начала ходить за больными и ранеными, но дело это было совсем не для нее. От грязной работы, смрадного запаха и горестного зрелища ее воротило с души.

Однажды кто-то из докторов, желая поднять настроение больным и больничному персоналу, принес в палату граммофон и целый ящик пластинок. Граммофон был плохенький — сипел и запинался, — но от его звуков в душе Лидии будто бы ледяная глыба растаяла и высвободила на божий свет ее былую легкость и радостность. Под изумленными и восхищенными взглядами она станцевала испанский танец Чайковского и спела про двурогую луну, смотрящую в окно скучного вагона.[89] Ей аплодировали и просили спеть и станцевать еще и еще, и она, трепеща от счастья, пела и танцевала.

После этого импровизированного концерта к ней подошел один из пациентов, залечивавший ножевую рану, и сказал, что держит на Плющихе премилое заведение, в которое приходит вполне себе приличная, а главное, денежная публика, желающая выпить, закусить, а также насладиться высоким искусством, и что Лидия Жемчугова за исключительно достойную плату могла бы — простите за каламбур! — стать жемчужиной его скромной сцены.

Лидия понимала, что речь идет о кабаке, но это было лучше, чем невыносимая работа санитарки.

Так она сделалась звездой «Калинки» и на выданный ей аванс смогла снять небольшую, но чистую квартирку, сшить пару концертных платьев и купить у спекулянтов контрабандные духи и цветочное мыло. Жизнь ее сделалась если и не счастливой, то, по крайней мере, по нынешним меркам вполне приемлемой.

Но благополучие продлилось недолго. В один из вечеров, выходя из ресторана, она была арестована и препровождена в какой-то каземат.

Тогда-то она и познакомилась с комиссаром Балыбой.

Этот упырь откуда-то знал ее настоящее имя и объявил, что она — бывшая баронесса — завтра же будет расстреляна как промонархистская заговорщица, если откажется выполнять его приказы, а чтобы лучше поняла всю серьезность своего положения, отвел ее в сырой вонючий подвал, где в компании еще трех «товарищей» в течение суток бил и насиловал.

Лидия согласилась на все и сделалась доносительницей и провокаторшей.

— Что вас связывало с адвокатом Косторецким? — спросил Руднев, когда Жемчугова окончила свой рассказ и ей по ее почти робкой просьбе принесли горячего чая. — Вы познакомились с ним по наущению Балыбы?

— Нет, — ответила женщина, согревая заледеневшие и слегка дрожащие руки об изящную чашку тонкого фарфора. — Этот пройдоха оказывал мне знаки внимания с первого дня, как я стала здесь петь. Он завсегдатай. Якшается со спекулянтами и контрабандистами, проворачивает с ними какие-то свои аферы.

— А с Балыбой у него что за дела были? — продолжал расспрашивать Дмитрий Николаевич.

— Я толком не знаю. Косторецкий и Балыба были знакомы еще до того, как я стала… Стала…

— Я понял, — оборвал Руднев, не столько стремясь облегчить признание Лидии, сколько страшась необходимости еще раз выслушивать подробности, от которых у него чернело в душе. — Косторецкий тоже был у Балыбы в зависимом положении?

— Нет, я так не думаю. Они более походили на подельников.

— Вы присутствовали при их разговорах?

— Не совсем… Но я видела, как они встречались, как приветствовали друг друга…

— Неужто Балыба приходил в «Калинку»?

— Нет, их встречи происходили в моей квартире. Балыба использовал ее как… как явочную, что ли… Меня, разумеется, на время этих рандеву выставляли за дверь… Балыба и записки для Косторецкого в моем доме оставлял, а тот приходил на мои выступления и передавал послания для комиссара… Вы же видели, мне много всяких конвертов и прочего от публики вручают… Те, на которых были три сердца с буквами «К», «М» и «С», предназначались Балыбе.

— И вы ни разу не поинтересовались, что было в этих записках?

Лидия вскинула на Дмитрия Николаевича гневный взгляд, но огонь негодования быстро угас в ее усталых глазах:

— Хотела ответить, что баронесса Меллер-Закомельская никогда бы не опустилась до чтения чужих писем, — горько усмехнулась она, — но, если честно, то любопытство мое усмиряла не столько аристократическая гордость, сколько страх перед подвалом и насильниками.

— Выходит, и вчера вы просто передали Балыбе записку? — Руднев снова поспешил перевести разговор.

— Нет, вчера все вышло иначе. Еще до рассвета ко мне вломился Косторецкий, весь какой-то напуганный, шалый и с чемоданом. Велел, чтобы я немедленно нашла Балыбу и передала ему, что Герцог убит и что в доме Герцога могли порыться…

— Кто такой Герцог? — вставил вопрос Дмитрий Николаевич.

— Не знаю, первый раз о нем услышала… Я заявила адвокатишке, чтобы он убирался, что меня их дела не касаются, и пусть он сам Балыбе свои новости сообщает. Тот разозлился, обозвал меня дурой и сказал, что в таком случае я буду следующей. После того, как Косторецкий ушел, я подумала и поняла, что мне и впрямь может что-то угрожать. Ведь враги Балыбы и Косторецкого, убившие какого-то неизвестного Герцога, могут и про меня знать и считать, что я подельница этих негодяев. Я испугалась и отправилась к Балыбе на Лубянку, но там мне сказали, что он в больнице. Тогда я пришла в больницу и, чтобы не вызывать подозрений, назвалась его сестрой.

— Как Балыба воспринял новость про Герцога?

— Очень испугался. Кажется, даже сперва хотел уйти из больницы, но потом передумал и велел мне под предлогом доноса на банду фальшивомонетчиков снова идти в ЧК к его начальнику Янсонсу и рассказать тому печальные новости про убиенного Герцога. Я все так и сделала. Янсонс сразу перепоручил меня какому-то другому чекисту, а сам немедленно ушел. Я дала вымышленные показания, подписала протокол и вернулась домой. Ни Янсонса, ни Балыбу, ни Косторецкого я больше не видела и вестей ни о ком из них не получала, покуда вы, господа, меня насчет Балыбы не порадовали, — при последних словах Сирена снова показала свой безжалостный лик, улыбнувшись так жестоко, что это более походило на оскал.

— Вам что-нибудь говорят имена Киршнер, Фогт, Верховский? — спросил Руднев, и Лидия отрицательно покачала головой. — Может быть, вы знаете кого-то из этих людей?

Дмитрий Николаевич протянул Жемчуговой блокнот с нарисованными им портретами тех, кто промелькнул перед его цепким взглядом в контексте похищения венца и прочих необъяснимых событий, случившихся за последние несколько недель.

Лидия пролистнула все страницы и неожиданно указала на портрет филера