Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

а второй уверенно обнял ее тонкий стан. Несколько мгновений чаровница неотрывно вглядывалась в невозмутимое лицо дерзкого кавалера и наконец грациозно вложила свою изящную руку в ладонь Белецкого. Тот выждал такт и скользнул по сцене, увлекая неприступную сирену в чувственный поток знойного волнующего танца.

Глядя на то, сколь умело и непринужденно ведет свою партнершу Белецкий, Дмитрий Николаевич понял, что его друг брал уроки не только мордобоя.

Танцоры были так великолепны и так смелы в своих движениях, что буквально заворожили зрителей. Даже хитровская шайка попритихла и таращилась на сцену, время от времени комментируя особо приапические па в ярких, но исключительно похабных выражениях.

Ничуть не сомневаясь в успехе Белецкого, Руднев жестом подозвал Федьку и повелел ему принести еще одну бутылку шампанского и бокал для дамы. Затем он вынул блокнот и принялся рисовать танцующую пару, схожую с двумя языками пламени, льнущими друг к другу и готовыми либо распалиться еще более неудержимо, либо поглотить друг друга, выгорев дотла.

Он не успел окончить рисунка, когда последние сладострастные аккорды в томной неге растеклись по кабаку и танцоры замерли, держа друг друга в объятьях, словно ненасытные любовники. Публика в пароксизме безудержного восторга взвыла и зааплодировала. Поддерживая овацию, на эстраду выскочил напудренный конферансье, расцеловал руки диве и, перекрикивая зал, объявил выступление негритянского духового квартета, прибывшего с единственной гастролью из самого Нового Орлеана. Тут же на сцене появились четверо молодцов в белоснежных костюмах и с нагуталиненными лицами. Доморощенные негры были вооружены тромбоном, валторной и двумя трубами.

Чумазые музыканты, однако, интересовали ресторанную публику куда меньше, чем исход смелой и оригинальной эскапады Белецкого.

Интрига разрешилась быстро. Не меняя каменного выражения лица, Белецкий кивком головы указал Жемчуговой столик, за которым ожидал Руднев, все еще продолжавший рисовать. Женщина слегка улыбнулась, взяла молчаливого кавалера под руку и уверенно прошла с ним. По залу прокатился одобрительный ропот. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, молодые люди с тюльпанами затопали ногами и повелели подать им водки, а нагуталиненные трубачи грянули что-то оглушительное и какофоническое, что, по их представлениям, соответствовало заокеанскому музыкальному стилю.

Суетливо-услужливый Федька пододвинул даме стул, разлил по бокалам шампанское и тут же благонравно испарился, успев перед тем втихую спросить Белецкого, не будет ли велено организовать «нумерс-с» или «букет-с». Когда оба предложения были отвергнуты, предупредительный половой, понимающе кивнув, заверил, что извозчик ожидает за углом-с, и барину-де нужно только моргнуть-с, а колясочка-то враз будет подана.

Жемчугова выпила шампанское залпом без всякого изящества, так, будто опрокинула в себя стакан водки, и подвинула фужер за новой порцией.

— Вы из бывших? — спросила она, приметливо оглядывая мужчин многоопытным взглядом.

— Некоторым образом, — уклончиво ответил Дмитрий Николаевич.

Дива усмехнулась и, кивнув на Белецкого, поинтересовалась:

— Он что, немой?

— Я говорю на восьми языках, мадам, — нескромно отрекомендовался Белецкий.

— О! При вашем умении танцевать, сударь, чтобы обаять женщину, вам бы хватило и пары междометий, — без всякой тени жеманства заметила Лидия.

— В вас тоже чувствуется школа, — скупо вернул комплимент Белецкий.

— Московское императорское театральное училище, — не без гордости уточнила Жемчугова и снова задала вопрос: — А вы кто, господа? Раньше я вас тут не видела.

— Нас прислал ваш брат, — заявил Руднев, пристально вглядываясь в женщину, — комиссар Балыба.

Черты прекрасного лица исказились так, будто и впрямь на глазах друзей мифическая сирена из нимфы обратилась в монстра.

— Ах вот оно что! — прошипела женщина. — А я-то подумала, что вы приличные люди…

— Мы вполне приличные, — заверил Руднев. — По крайней мере, мы не выдаем себя за других.

Жемчугова осушила еще один бокал и, покусывая губы, спросила:

— Что ему от меня нужно?

— Ему? — переспросил Дмитрий Николаевич. — Вашему брату?

Лидия подалась вперед, и ее пальцы впились в край стола, так что побелели костяшки. Сходство с сиреной, обретшей птичий облик и готовой броситься на свою жертву, сделалось разительным.

— Не смейте! — проскрежетала она. — Не смейте своим поганым языком упоминать моего брата! Вы будете корчиться в аду, а мой брат ликует с ангелами на небесах!

Руднев изумленно поднял брови.

— С ангелами? Сдается, мадмуазель, мы говорим о разных людях. Мне никакого воображения не хватит, чтобы представить новопреставленного Балыбу в обществе серафимов.

Аквамариновые глаза ресторанной дивы, и без того огромные, распахнулись еще шире.

— Что?.. Как вы сказали?.. Новопреставленный?!

Лидия расхохоталась безудержно и истерично, так что Белецкий налил ей еще шампанского и заставил выпить. Наконец женщина успокоилась.

Не то от выпитого клико, не то от волнения на бледном ее лице проступил румянец, а глаза лихорадочно заблестели.

— Вы не обманываете? — с какой-то мстительной радостью спросила она. — Он правда умер?

Руднев лишь утвердительно кивнул.

Жемчугова на несколько секунд уткнулась лицом в ладони, а потом снова спросила:

— Кто вы?

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

— Нынче у нас как на Святках: что гусар с рогами, что черт с галунами — не разберешь! Впрочем, пожалуй, не так. В Советской республике у всякого ряженого мандат для порядка имеется. В моем вот написано, что я работник культпросвета, — Руднев вырвал из блокнота рисунок с танцующей парой и протянул женщине, — а у моего друга в документе значится, что он — переводчик во вполне благонадежной газетенке. Интересно вам это?

Лидия покачала своей красивой головой.

— Я так и думал… Поэтому предлагаю сойтись на том, что мы два частных лица, любопытствующих до темных делишек товарища Балыбы, о которых вы, госпожа Жемчугова… Простите, не имею чести знать вашего настоящего имени!.. О которых вы наверняка осведомлены.

— Меня зовут Лидия Павловна… Лидия Павловна Меллер-Закомельская.

Руднев с Белецким привстали и, почтительно поклонившись слегка захмелевшей ресторанной певичке, назвали свои имена.

— Простите меня, баронесса, — сказал Дмитрий Николаевич, демонстрируя похвальное знание гербовника, — простите, что помянул всуе вашего брата. Я, разумеется, читал о его подвиге под Луцком.[84] Уверен, что, приняв такую славную ратную смерть, он удостоился не только земных почестей, но и небесной благодати.

Лидия горько отмахнулась.

— Высшей благодатью для него было не дожить до того дня, когда сестра его поет в кабаке и торгует собой, как самая настоящая шлюха, а после доносит на своих клиентов упырям вроде Балыбы.

— Вы были осведомительницей Балыбы? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Хуже. Я была при нем провокаторшей. Тем или иным способом компрометировала людей и предавала их в руки этого мерзавца.

— Зачем вы приходили к нему в больницу? — вставил очередной вопрос Руднев.

— Я должна была передать ему сообщение.

— От кого?

— От другого мерзавца.

— От Янсонса?

Блистательная дива скривилась так, будто звучание названного Рудневым имени ощущалось для нее горечью во рту.

— Нет.