Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

очевидно условный, стук Белецкого безымянная дверь приоткрылась, и в нее высунулась лысая голова на мощной, как у быка, шее, отороченной крахмальным воротничком с галстуком-бабочкой. Голова смерила гостей тяжелым подозрительным взглядом и заговорила низким скрежещущим голосом, которым впору было пугать непослушных детей:

— Чего изволите-с?

— Да ты что же это, Пафнутий, не признал меня? — ответил вопросом на вопрос Белецкий.

Взгляд лысой головы сделался острее, и спустя пару секунд ее губы растянулись в людоедской улыбке:

— Господин Белецкий! Ну надо же! А я-то думаю, кто же это по старинке стучит? Нонче-то у нас стук другой-с.

И страж заветной двери лихо отбил по глухим доскам припев Интернационала.

— Эка вы момент блюдете! — заметил Белецкий и спросил: — Так ты, Пафнутий, нас пропустишь?

— Вас-то, господин Белецкий, непременно-с, — заверил звероподобный бугай в крахмальном ошейнике. — А вот того, кто с вами будет-с, я вижу впервой… Рекомендацию бы…

— Моей тебе мало? — усмехнулся Белецкий.

Тут в разговор вступил Дмитрий Николаевич:

— У Клима Захарова рекомендацию запроси, того, что на Хитровке заведение держит и очень не любит, когда хороших людей в дверях останавливают.

Врата «Калинки» моментально распахнулись, и лысая башка, сверкнув в отблесках прорвавшегося из недр ресторана света, почтительно склонилась перед гостями.

— Извольте-с, господа! — приветливо проскрежетал Пафнутий и крикнул вглубь крысиной норы: — Федька, проводь гостей, да усади по первому разряду!

Друзья спустились по крутой деревянной лестнице с крепкими, отполированными прикосновением множества рук перилами. Внизу их дожидался юркий малый с елейно смотрящими вороватыми глазами, одетый в слегка помятый и лоснящийся на сгибах фрак, из-под которого бодро топорщилась бумажная манишка.

— Куда угодно-с присесть? — промурлыкал услужливый Федька, переломившись в сервильном поклоне. — Поинтимнее или ближе к сцене? Нынче, извольте знать, замечательная программа-с…

— К сцене, любезный, — ответствовал Белецкий, — но не в первую линию, чтобы цыганки юбками по головам не трясли.

Официант раболепно захихикал, обозначая свое восхищение остроумным замечанием гостя, а также разумностью его выбора, и, мелко семеня, провел друзей к небольшому столику аккурат напротив полукруглой сцены, но отделенного от нее еще двумя такими же столами, за которыми уже вовсю гуляли.

— Заказывать сразу будете-с? — растекся патокой Федька, наметанным взглядом оценивая платежеспособность гостей и их охочесть до загула.

— Шампанское неси, — деловито повелел Белецкий, — и к нему что-нибудь… Помнится, у вас подавали отменный перепелиный паштет с брусникой.

Официант снова холуйски захихикал:

— Перепела нынче-с все перевелись. Птица больно нежная, большевицкий дух совсем-с не выносит. Но не извольте беспокоиться, марку мы держим-с, так что уважим-с.

С этими словами прохиндей в бумажной манишке шустро метнулся на кухню.

Дмитрий Николаевич осмотрелся.

Специальный зал «Калинки» оказался достаточно велик и претенциозен. Под невысоким потолком, расписанным по периметру цветочным орнаментом, были подвешены четыре керосиновые люстры по восемь плафонов каждая. Их свет отражался в помпезных золоченых рамах аляповатых картин, декорирующих буквально все стены. Основным сюжетом полотнищ служили игривые сценки в духе Фрагонара[81], но только куда как более беспардонные и с очевидным среднерусским колоритом. Вторым излюбленным мотивом ресторанной картинной галереи были изображения охоты, грешившие неверной перспективой и удивляющие странными пропорциями людей и животных.

В зале размещалось около десятка небольших круглых столов, не более чем на четыре персоны, и два длинных прямоугольных, рассчитанных на компанию. Все столы были покрыты белыми скатертями и украшены латунными пепельницами и подсвечниками под одну свечу.

Добрую часть зала занимала эстрада с красным бархатным занавесом и расшитым золотыми звездами темно-фиолетовым атласным задником. С одного края сцену украшал гипсовый пьедестал, увенчанный вазой с искусственными розами, пышными и изрядно запыленными. На другом краю красовался сверкающий благородным лаком кабинетный рояль.

Публика в зале сидела довольно-таки разномастная, но преимущественно чистая, лишь за одним из длинных столов гудела колоритная компания, более уместная в хитровском кабаке. Остальное общество составляли самые разные типажи: пижонящие дешевыми, но яркими костюмами аферисты, элегантные и невозмутимые шулера, развязные и шумные спекулянты, загадочные и надменные фармазонщики, злые и вызывающие личности из числа опустившейся интеллигенции и тому подобные малосимпатичные персонажи. Было в зале и несколько женщин, ярко накрашенных и одетых исключительно броско.

Не успел еще ушлый Федька подать гостям шампанского и закуски, как на эстраду вышел напудренный и набриолиненный конферансье. Выговаривая слова с французским прононсом, он поприветствовал почтенную публику и объявил начало развлекательной программы.

Первым выступал неряшливый тип в полосатом костюме, лакированных туфлях и канотье с малиновой лентой. Бездарно подражая одесскому говору, он пел комические куплеты времен Керенского и фальшиво аккомпанировал себе на расстроенной укулеле. Творчество его не вызвало ни улыбок, ни аплодисментов, а под конец выступления из зала начали раздаваться свист и требования покинуть сцену, высказанные в непечатных выражениях.

Вслед за куплетистом на подмостки вышел прощелыга в изумрудной чалме, украшенной фальшивым бриллиантом, и голубой волочащейся по полу атласной мантии с вышитыми на ней каббалистическими знаками. Набриолиненый конферансье с мистическим подвыванием объявил его как индусского махараджу всея Монголии, в совершенстве постигшего магическое искусство Гавайских йогов, кое он немедленно и продемонстрирует почтеннейшей публике. Чародей тут же принялся делать руками интригующие пассы, в результате которых из рукава у него сперва появился снулый кролик, а после слегка помятая роза, которую он с лучезарной улыбкой преподнес одной одалиске, сидящей за крайним столом. Сопровождающий красотку кавалер, похожий манерами и платьем на битого жизнью купца второй гильдии, состроил в адрес фокусника такую зверскую физиономию, что иллюзионист более розами не раскидывался и перешел к глотанию огня, а после — к карточным фокусам. Эта часть его выступления вызвала легкое оживление и снисходительные смешки со стороны шулерского сословия.

Затем программа пошла живее. На сцену выкатил цыганский хор — словно кузовок с разноцветными лентами опрокинули. Молодые цыганки звенели монистами и мели пестрыми юбками, седовласые цыгане рвали струны гитар, и все это буйство тонуло в звонком зажигательном: «Ай-лэ-лэ-лэ-лэ! Ай, ромалэ, ай, чавалэ!» Потом, будто бы устав от чрезмерного веселья, хор и пляска оборвались, и вперед выступила волоокая большегрудая цыганка в цветастых шалях и завела надрывную песню о дороге дальней да несчастной любви.

Когда ее густой голос затих, зал разразился овациями. Более всех рукоплескала хитровская хевра, а ее предводитель поднялся на сцену, швырнул к ногам цыганки пачку ассигнаций и тут же был заключен в стремительный хоровод шелковых рубах и пестрых шалей. Кто-то из накурников полового Федьки вынес атаману полный стакан водки. Под громыхавшее на весь зал «Пей до дна! Пей до дна!» пахан махнул чарку и разбил ее об пол, а после под одобрительный гул вернулся к своей шайке.

Атмосферу праздника