Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

Дмитрий Николаевич прошел на кухню, пристроил на примус кофейник с ячменным кофе и отыскал под салфеткой несколько слегка подсохших пресных коржей, заботливо припасенных Настасьей Варфоломеевной для припозднившихся господ.

Ячменная бурда вкус имела унылый, но, по крайней мере, была горячей и вприкуску с хлебом казалась почти бодрящей. Однако как ни пытался Дмитрий Николаевич стимулировать в себе бодрость ума и духа, ни черта у него из этого не получалось. Напрасно он старался сосредоточиться на деле и черкал в блокноте, мысли его снова и снова возвращались к тем событиям, что произошли в маленькой неуютной квартирке, ютившейся в мезонине дома за Успенской церковью в Газетном переулке. И с каждым новым витком воспоминаний он все больше и больше чувствовал себя безответственным дураком.

Надо же было ему, давно уже не мальчику, но мужу, поддавшись нелепому порыву, не устоять перед желанием, родившимся не столько из истинного влечения к женщине, сколько из самой ситуации, в которой он и она оказались. Как в бульварном романе: доблестный герой и прекрасная незнакомка! Господи, какая глупость! Он ведь не рыцарь в сверкающих доспехах, а классовый враг, а она не дама под вуалью, а убежденный борец с контрреволюцией, да еще и ярая феминистка. Чего он, спрашивается, ожидал? Как мог забыться и обмануться ее и своей минутной слабостью? Как позволил себе разглядеть в этой женщине то, что она более всего скрывала и ненавидела? Как допустил, что его душа коснулась ее и без того искалеченной души и обожгла не страстью, но мукой?

Руднев мог еще долго корить себя и каяться, но тут пришел Белецкий и отвлек Дмитрия Николаевича от тягостных дум.

Обычно невозмутимо бесстрастный Белецкий имел такой удрученный и потерянный вид, словно обнаружил в своей корректуре пропущенную запятую. Не говоря ни слова, он достал из буфета чашку, налил себе подостывшего пролетарского кофе и, сев напротив друга, пару минут сосредоточенно разглядывал что-то в мутновато-бурой жиже.

— Я часто упрекал вас за легкомыслие и безответственность, Дмитрий Николаевич, — произнес он наконец, поднимая на Руднева усталый взгляд, — теперь вы вправе вернуть мне мои упреки.

— Ты до утра танцевал с мадмуазель Жемчуговой?

— Könnte man so sagen…[92]

— Рад за тебя. Она восхитительная женщина.

— Она свидетель по делу, осведомительница ЧК и соучастник — надеюсь, правда, невольный — какого-то преступного заговора, в результате которого зарезали того бедолагу, а вас едва не сгубили в тюрьме.

— Что это для тебя меняет, Белецкий?

Белецкий тяжело вздохнул и снова надолго замолчал.

— Она хочет уехать из России, — вновь заговорил он. — То ли в Риме, то ли в Париже у нее есть знакомые, которые смогли бы помочь ей там устроиться и вернуться на сцену. Для этого ей нужны деньги. Пять тысяч на паспорт, дорогу и на то время, пока не будет заработка. Полторы тысячи она уже собрала. У меня есть две с половиной тысячи личных накоплений… Не хватает еще одной тысячи. Вы дадите мне ее, Дмитрий Николаевич? Навряд ли я смогу вернуть…

Дмитрий Николаевич жестом оборвал друга.

— Дам…

Белецкий только благодарно кивнул, продолжать разговор было и тяжело, и незачем, поэтому он перевел тему.

— Судя по тому, что вы до сих пор не переоделись, вы и сами только что пришли, я прав?

— Как всегда, Белецкий.

— Надеюсь, вы передали от меня поклон Эсфири Шимоновне?

— Я был не с ней.

Белецкий удивленно поднял брови.

— Ваш ответ, Дмитрий Николаевич, означает, что вы были с другой женщиной?

— Ох, Белецкий! Не ты один был сегодня легкомыслен и безответственен. Я преуспел в этом куда больше.

И Руднев рассказал другу о своих ночных приключениях, начавшихся с преследователей в автомобиле и закончившихся выкинутой на лестницу шляпой.

От комментариев романтической составляющей этой повести Белецкий воздержался, а вот история с нападением его не на шутку обеспокоила.

— Дмитрий Николаевич, на вашу жизнь за два дня покушались дважды! Если и дальше так пойдет, вас не сегодня, так завтра убьют! Всякой удачливости есть предел! Я думаю, вам и впрямь стоит просить для себя охрану.

— Не уверен, что в сложившейся ситуации пара красноармейцев с винтовками послужат мне защитой, — возразил Руднев. — Чего доброго, они сами нас с тобой пристрелят как неблагонадежных. Нет, Белецкий, давай лучше рассчитывать на собственные силы и божью помощь. Тем более, я не уверен, что те типы в автомобиле пытались меня убить.

— Думаете, что это были случайные грабители, охотящиеся на посетителей кабака?

— Нет, я так не думаю… Строкина сказала, что автомобиль дежурил у «Калинки», пока мы с тобою там находились, то есть около двух с половиной часов. За это время из ресторана вышло немало тех, кто мог заинтересовать грабителей куда больше, чем я: и одеты вычурнее, и пьяные вдрызг. Так что поджидали они, скорее всего, меня, но вот убивать не собирались. Иначе бы стрельбу открыли и наверняка бы попали. А эти… Я даже не понял, что они сделали… Метнули что-то… И преследовать не стали…

Белецкий задумался.

— Дмитрий Николаевич, у меня есть совсем безумная идея, — сказал он наконец. — Вы говорили, что прежде чем услышали свист и удар о стену, человек в автомобиле сделал какое-то странное движение. Так похоже?

Белецкий поднял руку над головой и покрутил ею, вроде как готовился метнуть аркан.

— Пожалуй, — согласился Руднев. — Что же, по-твоему, по Плющихе разъезжают американские пастухи с лассо?

— Кто бы там ни разъезжал, он скорее был не с лассо, а с бола. Это такой ремешок с грузами на концах. Его раскручивают, швыряют, и он по законам физики наматывается на то, что задевает. Одно из древнейших охотничьих оружий. Вы не попались только потому, что наклонились к Строкиной, правда, при этом рисковали получить удар грузилом по голове. Но это просто случайность, а так, выходит, убивать вас и впрямь не собирались, а пытались поймать и обездвижить. Версия с бола объясняет и то, что вас не стали преследовать, когда вы свернули с улицы во внутренние дворы, там узко и много препятствий, а бола можно использовать только на открытом пространстве.

— Белецкий, это какой-то абсурд! Майн Рид и Фенимор Купер!

— Согласитесь, что история несостоявшегося спектакля с Лидией и зарезанным филером — еще больший абсурд!

Дмитрий Николаевич принялся барабанить пальцами по столу, а его взгляд сделался совершенно рассеянным.

— Знаешь, Белецкий, — произнес он задумчиво, — если помножить минус на минус, получается плюс.

— Дмитрий Николаевич, ваши метафоры иной раз для меня сложны. Растолкуйте, пожалуйста, свою мысль.

Руднев терпеливо объяснил.

— Каждая из этих историй в отдельности