Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Она взяла ее, но по-прежнему молчала.

– Скажите, дорогой мой друг, что вы прощаете меня, что мы расстаемся друзьями.

– О Ричард, разве мы должны расстаться? – едва слышно прошептала она.

– Да – и прямо сейчас, Долорес, – потому что, прежде чем вы проснетесь, я уже должен быть в седле и на пути к расположению войск. Поход на Монтевидео, вероятно, вот-вот начнется.

– О, я этого не вынесу! – вдруг воскликнула она, схватив обеими руками мою руку. – Я открою вам свое сердце. Простите меня, Ричард, что я была так сурова с вами, но я не знала, что генерал так вам сказал. Поверьте, он больше придумывает, чем на самом деле знает. Когда вы обняли меня и прижали к груди, на меня будто снизошло откровение. Я не могу никого другого полюбить и никому другому не могу отдать свою руку. Вы – все в этом мире теперь для меня, Ричард; так должны ли вы покинуть меня, чтобы замешаться в эту жестокую гражданскую свару, в которой уже сгинули все мои самые дорогие друзья и родные?

Она сделала свое признание; пришла моя очередь сделать свое, и оно должно было оказаться куда горше. Я содрогался при мысли, что теперь, когда она так откровенно и недвусмысленно ответила на безумный страстный порыв, разоблачивший меня, настало время выдать ей мою тайну.

Вдруг она подняла на меня свои черные лучистые глаза; гнев и стыд боролись между собой на ее бледном лице.

– Говорите же, Ричард! – воскликнула она. – То, что вы теперь молчите, оскорбительно для меня.

– Ради всего святого, сжальтесь надо мной, Долорес, – сказал я. – Я не свободен – у меня есть жена.

Несколько мгновений она сидела и не отрываясь смотрела на меня, потом, резко оттолкнув мою руку, закрыла ладонями лицо. Чуть погодя она открыла его вновь, в его выражении стыда уже не было и следа, гнев победил и вытеснил его. Она поднялась и встала предо мной, лицо ее было совершенно белым.

– У вас есть жена – жена, чье существование вы скрывали от меня вплоть до этой минуты! – сказала она. – Теперь, когда ваш секрет выдавили из вас, вы просите о жалости! Вы женаты, и вы посмели принимать меня в объятья, а потом оправдываться тем, что это был порыв страсти! Страсть – да знаете ли вы, что это такое, предатель? Ах нет; сердцу вроде вашего не могут быть известны никакие большие или благородные чувства. Разве вы посмели бы показаться мне снова на глаза, если бы вам вообще было знакомо чувство стыда? И вы сочли, что у меня такое же пустое сердце, как у вас, и, поступив со мной так, как вы поступили, решили, что заслужите мое прощение и восхищение, покрасовавшись предо мной с саблей на боку! Оставьте меня. Я не могу испытывать к вам ничего, кроме презренья. Уйдите; вы бесчестите дело, к которому примкнули!

Я сел, совершенно раздавленный и уничтоженный, не смея даже взглянуть ей в лицо и понимая, что мое собственное непередаваемое слабодушие и недомыслие навлекли на меня эту бурю. Но всякому терпению есть предел, какова бы ни была ваша душевная готовность к смирению и покорности; и когда пик этого настроения миновал, гнев мой вспыхнул тем жарче, чем полнее были мои раскаянье и моя кротость во все время этого разговора. Сперва ее слова сыпались, как удары бича, заставляя меня корчиться от причиняемой ими боли, но последней издевки я снести уже не смог. Мне, англичанину, сказали, что я бесчещу Белое Дело, а ведь я примкнул к нему вопреки своим убеждениям, чисто из чувства романтической преданности той самой женщине, которая это сказала! Я тоже вскочил на ноги, и так мы стояли лицом к лицу несколько мгновений; мы оба молчали и обоих трясло. Наконец способность речи вернулась ко мне.

– И это, – вскричал я, – я слышу от женщины, которая еще вчера была готова отдать кровь своего сердца, только бы добыть еще одну сильную руку для борьбы за дело своей страны? Я от всего отрекся, связался с омерзительными разбойниками и головорезами, и все это лишь для того, чтобы узнать, что на самом деле для нее имеют значение лишь ее собственные желанья, а ее обожаемая, ее прекрасная страна – ничто для нее. Как бы я хотел, Долорес, чтобы не вы, а какой-нибудь мужчина сказал мне эти слова, тогда бы я нашел применение упомянутому вами клинку, прежде чем сломать его и выкинуть, как какую-то дрянь! Господи, да пусть земля разверзнется и поглотит навеки эту страну, хоть бы и сам я вместе с ней угодил в ад за гнусное мое преступленье, за то, что принял участие в этой бандитской междоусобице!

Она стояла, не проронив ни звука, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами; какое-то новое выражение появилось на ее лице; затем, когда я прервался, чтобы дать ей возможность высказаться, и ожидал лишь нового извержения презрительных насмешек и горечи, странная скорбная улыбка мелькнула у нее на губах, и, приблизившись ко мне, она положила руку мне на плечо.

– О, – сказала она, – вот на какую сильную страсть вы способны! Простите меня, Ричард, так же как я вас простила. Ах, мы созданы друг для друга, но этому не бывать никогда, никогда!

Она в унынии уронила голову мне на плечо. От этих грустных слов гнев мой пропал; осталась лишь любовь – любовь, смешанная с глубочайшим сочувствием и угрызениями из-за той боли, что я ей причинил. Поддерживая ее одной рукой, я другой нежно погладил ее темные волосы и, наклонясь, прижался к ним губами.

– Вы так любите меня, Долорес, – сказал я, – что даже готовы простить мне жестокие, горькие слова, мною только что сказанные? О, я сошел с ума – надо быть сумасшедшим, чтобы наговорить такого вам, я буду каяться в этом всю жизнь! Как жестоко я изранил вас и любовью своей, и гневом! Скажите мне, милая, милая Долорес, можете ли вы простить меня?

– Да, Ричард; все, что угодно. Что вы ни скажете, как вы ни поступите, нет такого слова, нет такого поступка, что б я вам его не простила! Так же ли любит вас ваша жена – и любите ли вы ее, как любите меня? Как жестока к нам судьба! Ах, любимая моя отчизна, я готова была всю кровь моего сердца отдать за тебя