Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

менее связь есть, – возразил он весело. – Хоть вы и не приняли предложенного мною назначения, я настолько уверен, что в душе вы – один из нас, что я окажу вам доверие и расскажу кое-что, известное здесь едва ли полудюжине верных людей. Вы правильно говорите, что если мы сильны, то должны показать стране свою силу. Это как раз то, что мы сейчас собираемся сделать. Кавалерийские силы посланы против нас, и мы должны вступить с ними в бой не позднее чем через два дня. Насколько мне известно, численностью они примерно равны нам, хотя, конечно, враги наши вооружены лучше. Чтобы встретить их, нам надо выбрать удобную для нас позицию, и, если им придется атаковать нас с ходу, после утомительного марша, или если случится в их войске какой-то разброд, победа будет за нами, а после нее всякий белый клинок на Восточном Берегу не останется в ножнах и поднимется за наше дело. Не стоит мне повторять вам, что в час моего триумфа, если он однажды наступит, я не забуду, чем я вам обязан; я бы желал, чтобы вы навсегда привязались к Восточному краю и душой, и телом. Но может случиться и так, что я потерплю поражение, и, если через два дня мы будем разбиты и рассеяны, позвольте мне дать вам совет на этот случай. Не пытайтесь тут же вернуться в Монтевидео, это может быть опасно. Держите путь на Минас, к южному берегу, а когда достигнете департамента Роча, отыщите маленькое поселенье Ломас-де-Роча, это деревушка в трех лигах к западу от озера. Вы найдете там лавочника по имени Флорентино Бланко – он и сердцем «бланко», белый. Скажите ему, что это я вас к нему направил, и попросите его добыть вам в столице английский паспорт; вот после этого путь в Монтевидео будет для вас безопасен. Если случится, что вас опознают как одного из моих сторонников, выдумайте какую-нибудь историю, чтоб оправдать ваше пребывание в моих войсках. Вспоминая ту лекцию по ботанике, которую вы как-то мне прочли, и еще кое-какие моменты, я уверен, что чего-чего, а воображения у вас хватает.

Дав еще несколько добрых советов, он пожелал мне спокойной ночи и удалился, оставив у меня в душе странно-неприятное ощущение, что мы с ним будто бы на какое-то время поменялись характерами и что в своем новом качестве я выступал настолько же неудачно, насколько выбился из сил, играя прежнюю мою роль. Он был сама искренность, а я, подобрав сброшенную им маску, нацепил ее, как бы вывернув наизнанку, так что во все время нашей беседы чувствовал себя донельзя неловко. И что еще гаже, я, кроме того, был уверен, что маске этой совершенно не удалось скрыть подлинное мое лицо и что он понимал не хуже меня самого истинную причину перемены, им во мне замеченной.

Скверные эти раздумья не так уж долго меня мучили, и скоро я ощутил изрядный прилив бодрости при мысли о предстоящей схватке с правительственными войсками. В результате ночью я почти не спал и на другое утро все еще бодрствовал, когда труба пронзительно сыграла побудку едва у меня не над ухом. По сигналу я мигом поднялся в настроении куда более жизнерадостном, чем все последнее время. Я почувствовал, что, кажется, уже в состоянии преодолеть эту безрассудную влюбленность в Долорес, сделавшую нас обоих несчастными, и, когда мы вновь расселись по седлам, моя «кастильская серьезность», о которой саркастическим тоном упомянул генерал, почти совсем рассеялась.

Никаких экспедиций в этот день снаряжено не было; сделав переход в двенадцать-тринадцать миль в восточном направлении и приблизившись к бескрайней гряде Кучилья-Гранде, мы встали лагерем и, пополдничав, вторую половину дня посвятили кавалерийским ученьям.

На следующий день состоялось великое событие, к которому мы готовились накануне, и я положительно утверждаю, что, имея под своей командой такой никудышный материал, никто не смог бы добиться большего, чем Санта-Колома; но, увы, несмотря на все его усилия, дело кончилось катастрофой. Я говорю «увы» не потому, что я, хоть в какой-то степени, всерьез проникся интересом к местной политике, но потому, что, обернись все по-иному, это немало послужило бы к моей выгоде. Кроме того, великое множество бедолаг, которые с незапамятных времен были унижаемы и презираемы, пришло бы тогда к власти, а ничтожным негодяям из партии Колорадо пришлось бы, в свою очередь, попробовать «горький хлеб» изгнанья. Здесь читателю, быть может, приходит на память басня о лисе и мухах, но по мне, тут лучше подходит побасенка Лусеро про дерево по имени Монтевидео и про болтливую колонию, поселившуюся у него в ветвях, себя же я предпочел бы видеть в роли быка, одного из величественной бычьей армии, собирающейся подвергнуть обезьян осаде и примерно наказать за их дурное поведение.

С утра пораньше мы позавтракали, затем каждому было приказано оседлать свою лучшую лошадь (ибо у всякого тут было по два, по три скакуна в распоряжении). Я, конечно, оседлал коня, предоставленного мне генералом и содержавшегося в резерве для особо важных случаев. Мы сели по коням и неспешным шагом проследовали через совершенно дикую и сильно пересеченную местность по направлению к Кучилье. Около полудня прискакали разведчики и донесли, что враг уже близко. Сделав получасовой привал, мы, по-прежнему не спеша, двинулись дальше, а часов около двух пересекли Канада де Сан-Пауло, глубокую лощину, по ту сторону которой равнина шла на подъем и подымалась до высоты футов в сто пятьдесят. В лощине мы остановились напоить лошадей и услыхали, как противник продвигается вдоль нее быстрым ходом, очевидно намереваясь отрезать нам путь возможного отступления к Кучилье. Переправившись через речушку Сан-Пауло, мы стали медленно подниматься по косогору на той стороне лощины, пока не взобрались на самый верх, и там, оборотясь, увидели внизу под собой противника. Числом их было человек до семисот; растянувшись длиннейшей цепью, они скорой рысью двигались к нам вверх от лощины. Мы быстро построились тремя колоннами, средняя численностью в двести пятьдесят человек, крайние – по двести человек в каждой. Я находился в одной из фланговых колонн, нас было четверо в передней линии. Мои товарищи по оружию, прежде беспечные и разговорчивые, вдруг притихли, помрачнели, а кое-кто даже спал с лица и был явно напуган. С одной стороны от меня был неугомонный проказник, мальчишка лет восемнадцати, смуглый коротышка с обезьяньей мордочкой и с голоском-фальцетом, по-старушечьи тонким. Я увидел, как он вытащил короткий острый нож и, не опуская глаз, три или четыре раза резанул им сверху по