Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– за то, чтобы еще одна сильная рука поднялась на твою защиту, но ни в каком сне не могло мне присниться, какую жертву мне придется принести. Смотрите, скоро уже время вам идти – мы не можем теперь спать, Ричард. Посидите здесь со мной, проведем вместе этот последний час, возьмите мою руку, пусть она побудет в ваших руках, потому что мы никогда, никогда, никогда не встретимся снова!

И вот так, сидя рука в руке, мы ждали рассвета и говорили друг другу печальные и нежные слова, много печальных и нежных слов, а когда наконец пришла пора расстаться, я прижал ее к груди еще раз, и она не противилась, и оба мы думали об одном – о том, что расстаемся навеки.

Глава XVIII

Оставайся на своей скале, Андромеда!

О волнующих событиях следующих дней мне почти нечего сказать, и любой читатель, если ему привелось в свое время страдать от любовной болезни в ее острейшей форме, согласится, что на моем месте ему бы тоже было не до них. В течение этих дней я смешался с толпой авантюристов, возвратившихся изгнанников, уголовников, мятежников-оппозиционеров, каждый из которых был по-своему интересен; дневные часы проходили в кавалерийских упражнениях или в продолжительных экспедициях по стране, а по вечерам каких только волшебных, романтических историй не пришлось мне выслушать – ими можно было бы тома заполнить! Но образ Долорес все время стоял перед моим внутренним взором, так что человеческий водоворот, круживший вокруг меня все эти девять или десять дней, проходил мимо, мимо, как фантасмагория или тяжелый сон, оставляя в моем сознании какое-то рваное, спутанное впечатление. У меня на душе было горько не только из-за мучений, которые я ей причинил; мне было плохо еще и потому, что мое собственное сердце так страшно меня подвело: вышло так, что в эту минуту прекрасная девушка, которую я склонил бежать со мной из ее родительского дома, пообещав ей свою вечную преданность, перестала быть для меня тем, чем была раньше, так велика оказалась эта новая непрошеная страсть. Генерал предложил мне офицерскую должность в своем сборище оборванцев, но поскольку я в военных материях не разбирался вовсе, то благоразумно отказался и лишь попросил его в виде особого одолжения, чтобы меня всегда задействовали в экспедициях, снаряжаемых по округе ради вербовки рекрутов, реквизиции оружия, скота, лошадей и отстранения от власти в окрестных деревеньках мелких местных чиновников с тем, чтобы ставить на их место его собственных назначенцев. Просьба моя была удовлетворена, так что утром ли, днем ли, вечером ли я почти все время был в седле.

Как-то вечером, в лагере, я сидел у большого костра, хмуро глядя на языки пламени, когда несколько человек, сидевших здесь же, кто за игрой в карты, кто за кружкой мате, поспешно поднялись, отдавая честь. Тут я увидел генерала, он стоял рядом и пристально смотрел на меня. Жестом дав понять игрокам, что они могут вернуться к своим картам, он сел около меня.

– Что с вами происходит? – спросил он. – Я заметил, что вы будто другим человеком стали с тех пор, как примкнули к нам. Жалеете, что так поступили?

– Нет, – ответил я и замолчал, не зная, что еще сказать.

Он испытующе посмотрел на меня. Без сомнения, кое-какие догадки, в чем тут истина, у него зародились; недаром мы вместе были в Каса-Бланке, и вряд ли от его острого взгляда укрылось, какой холодный прием оказала мне в тот раз Долорес. Он, однако, никак этого не коснулся.

– Скажите мне, – произнес он наконец, – что я могу для вас сделать?

Я усмехнулся.

– Что можете вы сделать, кроме как доставить меня в Монтевидео? – отвечал я.

– Почему вы так говорите? – быстро возразил он.

– Мы теперь не просто друзья, какими были до того, как я вступил в ваши ряды, – сказал я. – Вы мой генерал, а я просто один из ваших людей.

– Дружба остается дружбой, как и раньше, Ричард. Поделитесь со мной откровенно, что вы думаете об этой кампании, раз уж вы вдруг повернули разговор в этом направлении.

Он слегка съязвил в заключительных словах, но я, возможно, это заслужил.

– Раз вы предлагаете мне высказаться, – сказал я, – то, во-первых, я очень сильно разочарован тем, насколько малы наши успехи. Мне кажется, энтузиазм и мужество ваших людей окончательно сойдут на нет еще до того, как вам хоть раз доведется вступить в бой. Вам не удастся собрать что-то, хоть немного похожее на настоящую армию; те немногие люди, что у вас есть, плохо вооружены и недисциплинированны. Разве не ясно, что поход на Монтевидео в этих обстоятельствах невозможен и что вы будете вынуждены скрываться в отдаленных и труднодоступных местах, чтобы вести партизанскую войну, герилью.

– Ну нет, – возразил он, – это будет не герилья. Негодяи из Колорадо сделали все, чтобы нам тут всем партизанская война осточертела – нам такого хватило, когда этот архипредатель и главарь шайки головорезов, генерал Ривера, разорял страну десять лет подряд. Мы должны скоро пойти на Монтевидео. Что же до того, каково мое войско, то что толку спорить об этом, мой молодой друг? Если бы я мог завезти хорошо экипированную и дисциплинированную армию из Европы, чтобы она за нас сражалась, конечно, я должен был бы это сделать. Наш крестьянин, не имея возможности выписать из Англии молотилку, вынужден выйти в чистое поле, собрать своих диких кобылок и с их помощью вылущить зерно из пшеничных колосьев; вот так и я, имея в своем распоряжении сколько-то раскиданных по стране там и сям ранчо, откуда единственно и беру своих солдат, должен удовлетвориться тем, что смогу с ними совершить. А теперь скажите мне, вы действительно жаждете немедленного действия – даже если, к примеру, мы вступим в схватку, в которой, вполне возможно, будем разгромлены?

– Да, это будет лучше, чем оставаться в бездействии. Если вы сильны, то самое лучшее, что вы можете сделать, это показать свою силу.

Он засмеялся.

– Ричард, вы просто созданы для Восточного Берега, – сказал он, – лишь по случайности вы родились не в той стране. Вы смелы до безрассудства, ненавидите принуждение, любите женщин, и у вас легкое сердце; кастильская серьезность, которую вы с недавних пор на себя напустили, будем надеяться, лишь преходящее настроение.

– Ваши слова очень мне льстят, и, чего доброго, я еще возгоржусь не в меру, – отвечал я, – да только я что-то не вижу, как они связаны с предметом нашего разговора.

– Тем не