Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Ах, Долорес, будь вы мужчиной, какой огонь вы могли б зажечь в сердцах ваших соотечественников!

– Да, будь я мужчиной! – воскликнула она, вскочив на ноги. – Я послужила бы тогда моей стране не одними только словами; я бы тогда билась за нее до последней капли крови – и с какой охотой! Но будучи лишь слабой женщиной, я бы отдала кровь моего сердца за то, чтобы еще одна рука поднялась в защиту ее святого дела.

Она стояла предо мной со сверкающими глазами, ее лицо горело энтузиазмом; я тоже встал и взял ее руки в свои; я был опьянен ее прелестью и уже почти готов отбросить прочь все, что меня до сих пор сдерживало.

– Долорес, – сказал я, – ну разве не сумасбродство все, что вы говорите? Давайте проверим, насколько ваши слова искренни. Скажите, готовы ли вы подарить хотя бы один поцелуй ваших милых губ, чтобы добыть еще одну сильную руку для своей страны?

Она залилась краской и опустила глаза, но тут же оправилась от смущения и спросила:

– Что значат ваши слова? Говорите яснее, Ричард.

– Я не мог выразиться яснее, Долорес. Простите меня, если я еще раз обидел вас. Ваша красота, ваше милое одушевленье, ваше красноречие заставили меня забыться.

Ее руки были влажны и дрожали в моих руках, но она их все-таки не отнимала.

– Нет, я не обиделась, – возразила она странно тихим голосом. – Испытайте меня, Ричард. Вы хотите сказать, что если я окажу вам эту милость, то вы присоединитесь к нам?

– Нет, я не могу так сказать, – отвечал я, все еще пытаясь сохранять благоразумие, хотя сердце мое горело огнем и слова, мною произносимые, казалось, сейчас меня задушат. – Но, Долорес, если вы готовы отдать вашу кровь за то, чтобы приобрести ту самую сильную руку, наверно, вы не сочтете чрезмерным даровать милость, о которой я говорю, в надежде приобрести эту руку?

Она молчала. Я привлек ее к себе поближе и коснулся губами ее губ. Но кто бы удовлетворился одним-единственным прикосновеньем к этим губам, по которым все сердце истомилось? Будто дыханье нездешнего, небесного пламени в один миг обратило мою любовь в безумье. Я целовал ее вновь и вновь, я приникал и приникал к ее губам, пока они не стали совсем сухими и не запылали огнем, я целовал ее щеки, лоб, покрывал поцелуями волосы, затем, обвив руками, прижал ее к своей груди долгим страстным объятьем; потом неистовство этого приступа схлынуло, и, почувствовав острые угрызения, я выпустил ее. Она дрожала, ее лицо было белей алебастра; закрыв его руками, она упала на софу. Я тоже сел рядом с нею и привлек ее голову к своей груди, но оба мы молчали, только сердца наши колотились. Чуть погодя она высвободилась и, не удостоив меня и взглядом, поднялась и вышла из комнаты.

Очень скоро я стал горько себя винить за эту безрассудную вспышку. Я не смел и надеяться на продолжение прежних близких отношений. Такая пылкая и ранимая женщина, как Долорес, не сможет легко предать забвению или простить мое поведение. Она не оттолкнула меня, она даже молчаливо согласилась на этот один первый поцелуй, и, стало быть, должна была отчасти винить за случившееся и себя; но ее страшная бледность, ее бессловесность и скованность ясно говорили мне о том, какую боль я ей причинил. Моя страсть возобладала надо мной; я чувствовал, что скомпрометировал себя. За один этот поцелуй я практически пообещал сделать определенную вещь, и не сделать ее теперь выглядело попросту бесчестным, как бы мне ни хотелось уклониться от вступления в ряды белых повстанцев. Я сам это предложил, а она безмолвно согласилась на мое условие. Я получил свой поцелуй и даже много больше, и теперь, испытав это сумасшедшее мимолетное счастье, я не мог допустить и мысли о том, чтобы подло увильнуть, не заплатив условленную цену.

Я вышел в полном расстройстве и шагал взад-вперед по саду часа два или три в надежде, что Долорес, может быть, выйдет туда ко мне, но больше в тот день я ее не видел. За обедом донья Мерседес была чрезвычайно приветлива, и это ясно доказывало, что дочь с ней ничем не поделилась. Она, простая душа, доложила мне, что Долорес страдает от мучительной головной боли, причиной чему бокал кларета, выпитый ею за завтраком после того, как она съела ломтик арбуза, – опрометчивый поступок, от которого донья Мерседес не преминула предостеречь меня на будущее.

Лежа в ту ночь без сна – ибо мысль, что я причинил боль Долорес и оскорбил ее, не давала мне уснуть, – я принял решение незамедлительно присоединиться к Санта-Коломе. Только такой поступок мог как-то примирить меня с моей совестью, и только благодаря ему я мог надеяться опять завоевать дружбу и уважение женщины, которую, как мне самому только теперь стало ясно, я так сильно полюбил. Я окончательно решился на этот шаг не раньше, чем мне со всей очевидностью представилось, что он сулит мне неисчислимые выгоды и преимущества, и уже показалось мне странным, как это я его еще не сделал до сих пор; но разве не теряем мы в жизни половину благоприятных возможностей из-за чрезмерной осторожности и предусмотрительности? Еще несколько дней приключений, которым толика риска придаст лишь большей увлекательности, и я снова буду в Монтевидео, а тогда, под покровительством друзей, могущественных и признательных мне за мои услуги, начну в этой стране какую-либо карьеру. Да, говорил я себе, исполняясь все большего энтузиазма, как только эту тиранскую, позорную, маразматическую партию Колорадо огнем и мечом вышибут прочь из страны, а так без сомнения и случится, я явлюсь к Санта-Коломе, сложу у его ног свой меч, обозначив сим, что возвращаюсь к обычаям своей прирожденной национальности, и в качестве единственной награды за мои рыцарские подвиги на службе у повстанцев попрошу его предоставить мне место на его усмотрение, к примеру во главе какой-нибудь крупной эстансии в глубине страны. Там, возможно в одном из его собственных имений, я окажусь в своей стихии и буду счастлив, охотясь на страусов, питаясь carne con cuero, имея в своем распоряжении tropilla в два десятка лошадок кремовой масти исключительно для моих собственных нужд и потихоньку строя здание скромного своего благополучия из таких простых подручных материалов,