Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

семена пламенного обожания в сердцах всех без исключения мужчин, и тогда не смогла бы расцвести любовь в этом иссушенном сердце. С тех пор, как я потерял Транситу, одна у меня мысль, одна любовь, одна религия, и все это зовется одним словом – Родина.

Годы миновали. Во время осады моего родного города я служил капитаном в армии генерала Орибе. Как-то в нашем расположении схватили одного парня, и едва не дошло до того, чтобы предать его смерти как шпиона. Он выбрался из Монтевидео с целью разыскать меня. Он сказал, что его послала Трансита де ла Барка, что она в городе, лежит больная, и, пока жива, хотела бы поговорить со мной. Я обратился к генералу, который питал ко мне самые дружеские чувства, и получил от него разрешение попытаться проникнуть в город. Конечно, это было опасно, и для меня, может быть, даже опасней, чем для многих моих собратьев-офицеров, потому что я был хорошо известен среди осажденных. Мне, однако, это удалось: я убедил офицеров французского военного шлюпа, стоявшего в гавани, помочь мне. Эти иностранцы в то время поддерживали дружественные отношения с офицерами обеих армий, и трое из них как-то явились с визитом к нашему генералу, чтобы попросить его дать им возможность поохотиться на страусов во внутренней части страны. Он направил их ко мне, я привез их к себе в усадьбу и в течение нескольких дней принимал их у себя и охотился вместе с ними. Они всячески благодарили меня за гостеприимство, несколько раз приглашали меня посетить их у них на борту, а кроме того, предлагали, если понадобится, оказать мне любые услуги личного плана в городе, поскольку бывали там регулярно. Я не любил французов, считал их самыми тщеславными и самодовольными позерами, следовательно, наименее рыцарственными среди всех народов, но эти офицеры были в долгу передо мной, и я решил попросить их о помощи. Под покровом ночи я пробрался на борт их судна, рассказал им свою историю и попросил взять меня с собой на берег, переодев в их форму. С некоторой неохотой, но они тем не менее согласились, и вот так я на другой день смог оказаться в Монтевидео и повидать мою, так давно утраченную, Транситу. Я нашел ее в постели, изможденную и бледную как смерть; она лежала в последней стадии чахотки и была безнадежна. При ней, прямо на кровати, был ребенок двух или трех лет, необычайной своей красотой походивший на мать, ибо мне одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это дитя Транситы. Увидев ее в столь плачевном состоянии, я, сраженный скорбью, мог только опуститься рядом с ней на колени, в сокрушении проливая слезы – последние слезы, которым суждено было излиться из этих глаз. Мы, жители Восточного Берега, люди не то чтобы вовсе чуждые слез, и с той поры им еще случалось навернуться мне на глаза, но то были только слезы ярости и ненависти. А слезы слабости пролились у меня в последний раз над несчастной умирающей Транситой.

В немногих словах она поведала мне свою историю. Ни одно мое письмо так и не дошло до Басилио; предположили, что я либо пал на поле битвы, либо сердце мое оказалось непостоянным. Когда ее мать лежала в Монтевидео на смертном одре, к ней с визитом явилась богатая аргентинская дама по фамилии Ромеро, которая прослышала об исключительной красоте Транситы и пожелала поглядеть на нее просто из любопытства. Она была так очарована девочкой, что предложила забрать ее с собой и обещала воспитать ее как свою собственную дочь, на что мать, впавшая в глубочайшую нищету и со дня на день ожидавшая смерти, с радостью согласилась. Таким образом Трансита оказалась в Буэнос-Айресе, где к ней были приставлены учителя и где она жила в большой роскоши. На какое-то время новизна этой жизни ее захватила; различные удовольствия, которых так много в большом городе, и всеобщее восхищение ее красотой увлекли, покорили ее ум и внушили ей ощущение счастья. Когда ей исполнилось семнадцать, сеньора Ромеро отдала ее руку одному из тамошних молодых людей, его звали Андрада, и он был богач. Кроме того, он был щеголь, игрок и сибарит; воспылав к девушке безумной страстью, он добился от сеньоры, чтобы та поспособствовала ему в его искательствах. Перед свадьбой Трансита откровенно ему сказала, что не чувствует к нему ни любви, ни даже склонности, но это нимало его не смутило: он просто испытывал животное желание обладать ею, потому что она была красива. Вскоре после свадьбы он повез ее в Европу, ибо ему было прекрасно известно, что для человека с туго набитой мошной и нравом, сочетающим повадки свиньи и козла, жить в Париже куда веселей, чем на берегах Ла-Платы. Жилось в Париже и Трансите вроде бы куда как весело и беззаботно, но счастья в этой жизни не было. Страсть, которой пылал к ней муж, скоро потухла, и ей на смену явились пренебреженье и обиды. После трех лет такого прозябанья он и вовсе ее бросил и ушел жить к другой женщине, и тогда она, с разрушенным к тому времени здоровьем, вернулась вместе с ребенком к себе на родину. Уже прожив несколько месяцев в Монтевидео, она случайно узнала, что я жив и нахожусь в рядах осаждающей город армии, и, желая обратиться к другу с последней просьбой, послала за мной.

Ни вы, друг мой, и никто другой никогда не догадался бы, какую именно предсмертную просьбу хотела высказать Трансита.

Указывая на свое дитя, она произнесла: «Вы видите, что Маргарите от меня в наследство достался этот роковой дар красоты, который мне самой принес роскошную жизнь, а вслед за нею – горечь в душе и раннюю смерть? Не хочу, чтобы теперь, уже перед моей кончиной, явилась какая-нибудь новая сеньора Ромеро, взяла ее на свое попеченье и, в конце концов продала ее еще одному богатому, но жестокосердному человеку, как продали меня; нельзя ли сейчас скрыть ее красоту и утаивать ее как можно дольше? С такими мыслями о ней я тайно покинула Париж и возвратилась сюда. В те несчастные годы, что я там провела, я все чаще и чаще вспоминала про свое детство на пустынном берегу, а заболев, решила, что вернусь и проведу свои последние дни в любимых местах, где когда-то я была так счастлива. Намереньем моим было найти здесь какое-нибудь крестьянское семейство, которое захотело бы принять к себе Маргариту и воспитать ее как