Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Я не мог просто взять и уехать – прежде всего потому, что у меня нет лошади, – возразил я.

– Собственно, я сейчас как раз и пришел сказать вам, что желал бы преподнести вам в подарок лошадь и седло. Лошадь, если не ошибаюсь, уже стоит у ворот; но если это единственное, чего вам недоставало, чтобы с нами распрощаться, я должен буду пожалеть, что сделал вам этот подарок. Не спешите так; у вас впереди еще много лет жизни, и все, что вы хотели бы совершить, вы совершить еще успеете; доставьте нам удовольствие от вашего общества еще на несколько дней. Донья Мерседес и ее дочка больше всего на свете хотели бы, чтобы вы побыли с ними.

Я пообещал ему, что не уеду немедленно, и обещание это далось мне легко; затем мы пошли взглянуть на великолепную лошадь; конь был прекрасной гнедой масти, седло и вся сбруя были также великолепным образцом местного искусства recado.

– Поехали со мной, опробуете его, – сказал генерал – Я как раз собираюсь съездить на Одинокий холм, Cerro Solo.

Поездка оказалась чрезвычайно приятной: ведь я уже несколько дней, как не был в седле, и просто-таки жаждал внести разнообразие в долгие часы своего безделья небольшой живительной прогулкой. Мы скакали ровным галопом по заросшей травой равнине, и генерал все время откровенно рассказывал о своих планах и о блистательных перспективах, открывающихся перед теми вовремя проявившими благоразумие лицами, которые сделают правильный выбор и свяжут свою судьбу с его судьбой уже на этом раннем этапе затеянной им военной кампании.

Cerro, располагавшийся в трех лигах от селения Эль-Молино, был высоким коническим холмом, действительно одиноко возвышавшимся на местности; с его вершины открывался вид на обширнейшую округу. Несколько хорошо вооруженных людей стояли дозором на вершине; генерал переговорил с ними, а затем мы подъехали к другой точке, ярдах в ста от дозорных, там было что-то вроде кургана, наваленного из песка и камней, на который мы не без труда заставили наших коней взобраться. Стоя на вершине кургана, генерал указал мне на несколько объектов, отчетливо выделяющихся на окружающей местности, называя при этом имена поместий, рек, отдаленных холмов и прочего в этом роде. Вся окружающая местность, очевидно, была ему хорошо знакома. Наконец он смолк, но продолжал пристально вглядываться в раскинувшуюся вокруг залитую солнцем панораму; на лице его при этом появилось какое-то странное отрешенное выражение. Вдруг, уронив поводья на шею лошади, он простер руки по направлению к югу и стал бормотать какие-то слова, из которых разобрать я не мог ни единого, лицо его при этом исказила гримаса, в которой смешались ярость и ликование. Сцена эта прекратилась так же внезапно, как и началась. Потом он спешился, опустился на колени прямо наземь и поцеловал обломок скалы перед собою. Проделав это, он сел и спокойно предложил мне сесть рядом. Вернувшись к предметам, о которых он толковал, пока мы сюда ехали, он взялся открыто настаивать, чтобы я присоединился к нему в его походе на Монтевидео, который, по его словам, должен вот-вот начаться, и, нет ни малейшего сомнения, завершится его победой, после чего он вознаградит меня за неоценимую услугу, оказанную мной, когда я помог ему сбежать от Juez'a в Лас-Куэвас. Эти соблазнительные предложения, которые, будь я в иных обстоятельствах – имеется в виду, не будь я женат, – могли бы воспламенить мое воображение, я принужден был отклонить (хотя истинных причин, почему я так поступаю, я ему не назвал). Он пожал плечами в красноречивой здешней манере и заметил, что не будет удивлен, если я через несколько дней переменю свое решение.

«Никогда!» – воскликнул я про себя.

Затем он вновь напомнил мне о нашей первой встрече и завел речь о Маргарите, этом изумительно красивом ребенке; он спросил, не нашел ли я странным, что такой чудный цветочек распустился на невзрачном стебле сладкого картофеля. Я ответил, что сперва был удивлен, но потом пришел к мысли, что она вовсе не дочь Бататы или кого-либо из его родни. Тут он предложил мне выслушать историю Маргариты; меня не удивило, что история эта ему известна.

– Я должен вам ее рассказать, – сказал он, – дабы загладить впечатление от нескольких обидных замечаний, имевших отношение к девочке и сделанных тогда мною в ваш адрес. Но вы должны иметь в виду, что ведь тогда я был Маркос Марко, крестьянин, а имея хоть какое-то представление о присущих нашему народу манерах, вы должны были найти совершенно естественными такие мои речи, несколько задиристые и иронические, как вообще у нас водится.

Много лет тому назад жил в этой стране некто Басилио де ла Барка, личность столь благородной внешности – и лицом, и всей статью, – что для всех, кто сподобился его лицезреть, он стал образчиком совершенной красоты, так что имя Басилио де ла Барка вошло в пословицу, и, если заходила речь в светском обществе Монтевидео о каком-то исключительном красавце, его так и называли. Хотя был он человек легкого, беззаботного нрава и любил светские удовольствия, всеобщее восхищение его красотой его не развратило. Всегда он оставался простодушным и скромным, и, может быть, из-за того, что на действительно сильную страсть он сам не был способен, ему, завоевавшему сердца многих прекрасных женщин (хоть он того и не добивался), так и не пришлось жениться. Будь он к тому расположен, он несколько раз мог поправить свои дела, выгодно женившись на той или другой из богатых женщин, но в этом, как и во всем остальном, Басилио, как оказалось, был неспособен хоть немного помочь своему везению и взять то, что само шло в руки. Семейство де ла Барка когда-то владело здесь обширными земельными угодьями и, как я слышал, вело свое происхождение от старинного испанского дворянского рода. Во время долгих губительных войн, от которых пострадала наша страна, когда ее по очереди захватывали Англия, Португалия, Испания, Бразилия и Аргентина, семейство это разорилось и в конце концов вымерло. Последним из рода был Басилио, и злая судьба, преследовавшая многие поколения этой семьи, не обошла и его. Вся его жизнь была цепью бедствий. В молодости он вступил в армию, но в первом же сражении получил ужасное ранение, которое сделало его инвалидом на всю жизнь и вынудило его оставить военное поприще. После этого он вложил все свое маленькое состояние в коммерцию, но был дотла разорен своим бесчестным партнером. Наконец, когда ему было уже под сорок, он, впав в беспросветную нищету, женился на