Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Внезапно он смолк, потом схватил меня за пострадавшую руку и сказал:

– Как случилось, что вы пострадали? Расскажите мне побыстрее.

Его резкая, нетерпеливая манера и взоры двух десятков людей, стоявших кругом, уставившись на меня, сильно меня смутили, и я смог, заикаясь, выдавить лишь несколько невразумительных слов, чувствуя, как лицо мое до самых корней волос заливает краска.

– Давайте я вам расскажу, генерал, – выступил вперед Альдай.

– Нет-нет, – сказал генерал, – пусть он сам расскажет.

При виде Альдая, жаждущего изложить свою версию происшедшего, гнев мой вновь пробудился во мне, а вместе с ним вернулась связная речь и все другие способности, на миг мною утраченные.

– Господин генерал, я имею сказать всего лишь следующее, – сказал я. – Я пришел в дом к этому человеку ночью как гость, заблудившись, пешком, поскольку лошадь мою у меня украли. Я попросил у него убежища в убеждении, что хотя бы такая добродетель, как гостеприимство, все еще жива в этой стране. Он же, вместе с этими своими двумя подручными, вероломно меня покалечил, ударив по руке, и притащил меня сюда как арестанта.

– Мой добрый друг, – сказал генерал. – Я приношу вам свои глубочайшие извинения за то, что вы пострадали из-за чрезмерного рвения, проявленного одним из моих людей. Но я не слишком сожалею об этом происшествии, хотя для вас и болезненном, поскольку оно дает мне возможность заверить вас в том, что еще одна добродетель, помимо гостеприимства, все еще жива на Восточном Берегу – я имею в виду благодарность.

– Я вас не понимаю, – сказал я.

– Мы с вами совсем недавно были товарищами по несчастью, – возразил он. – Разве вы забыли об услуге, которую вы мне тогда оказали?

Я уставился на него, пораженный его словами; и пока я так вглядывался в его лицо, вдруг, как при свете некоей вспышки, явилась мне та самая сцена в имении магистрата – как иду я с ключом в руке вызволять из колодок моего спутника и как он потом вскакивает и сжимает мою руку. Все же я не мог так сразу этому поверить и потому лишь пробормотал с сомнением, почти прошептал:

– Как, Маркос Марко?

– Да, – отвечал он с улыбкой, – так меня тогда звали. Друзья, – продолжал он, положив руку мне на плечо и обращаясь к остальным, – я уже встречался раньше с этим молодым англичанином. Несколько дней тому назад, по пути сюда, меня вместе с ним арестовали поблизости от Лас-Куэвас, и только с его помощью мне удалось бежать. Он совершил тогда это доброе дело, считая, что помогает бедному крестьянину, и не ожидая за то никакой награды.

Я мог бы напомнить ему, что согласился тогда освободить его ноги от колодок только после того, как он дал мне торжественное заверение, что у него нет намерения попытаться бежать. Однако раз он предпочитал забыть об этой стороне дела, я ему тоже напоминать о ней не собирался.

Тут окружающие разразились множеством изумленных восклицаний, и, бросив украдкой взор на красавицу-девушку, стоявшую тут же вместе с остальными, я заметил, что ее черные очи глядят мне в лицо с выраженьем нежности и симпатии, и кровь моя прихлынула к сердцу от этого взгляда.

– Боюсь, вам нанесли серьезную травму, – сказал генерал, снова обратившись ко мне. – Продолжать сейчас ваше путешествие было бы безрассудством. Могу я просить вас задержаться здесь, в этом доме, пока рука ваша не подживет? – Затем, повернувшись к юной леди, он сказал: – Долорес, не позаботитесь ли вы и ваша матушка о моем молодом друге, пока я не вернусь, и не проследите ли за тем, чтобы его раненая рука получила должный уход?

– Мой генерал, мы будем счастливы, если вы оставите его на наше попечение, – отвечала она, лучезарно улыбаясь.

Тут он отрекомендовал меня прелестной сеньорите попросту как дона Рикардо, поскольку фамилии моей он не знал. Саму сеньориту звали Долорес Селайя. Вслед за тем он еще раз со всеми простился и спешно удалился.

Как только он ушел, Альдай выступил вперед, держа шляпу в руке, и протянул мне мой револьвер, о котором я, по правде говоря, совсем забыл. Я принял его левой рукой и положил в карман. Затем он извинился за то, что со мной так грубо обошлись, – это выражение он позаимствовал у майора, – но без малейшего намека на подобострастие в речи и поведении, после чего протянул мне руку.

– Какую же руку мне вам подать, – сказал я, – ту, что вы повредили, или сойдет и левая?

Он мгновенно отдернул свою руку и, поклонившись, сказал, что подождет, пока моя правая рука не выздоровеет. Повернувшись, чтобы уйти, он с улыбкой добавил, что надеется, рука моя скоро поправится, и я смогу тогда поднять ею меч за дело моего друга Санта-Коломы.

Держался он, на мой взгляд, чуточку слишком вольно.

– Нижайше вас попрошу забрать теперь вашу лошадь, – сказал я, – я в ней больше не нуждаюсь, и примите мою благодарность за то, что так далеко меня проводили.

– Не стоит благодарности, – ответил он, сделав горделивый жест, – мне было приятно оказать вам эту маленькую услугу.

Глава XVI

Романс о белом цветке

Когда Альдай нас покинул, очаровательная сеньорита, чьему попечению я с наслаждением предался, провела меня в просторную и прохладную комнату, слабо освещенную и скудно обставленную, с полом, выложенным керамической плиткой. Каким облегченьем было свалиться там наконец на диван – я вдруг почувствовал, как страшно я устал и как сильно разболелась моя ушибленная рука. Через несколько мгновений сеньорита, ее мать, донья Мерседес, а с ними еще старая служанка – все собрались вокруг меня. Осторожно сняв с меня куртку, они с минуту внимательно исследовали пострадавшую руку; кончики их пальцев касались ее с сугубой бережностью – особенно пальчики прелестной Долорес, – и мне казалось, будто нежный прохладный дождь проливается на распухшую воспаленную конечность, которая к тому времени совсем побагровела.

– Ну что за варвары, как же они могли так покалечить – и кого же: вас, друга нашего генерала! – воскликнула моя прекрасная нянька, и это навело меня на мысль, что хочешь не хочешь, а меня теперь принимают за человека, принадлежащего в этой стране к правильной политической партии.

Руку мне смазали оливковым маслом; тем временем старая служанка принесла из сада пучок душистой руты, и, когда ее потолкли в ступке, комната наполнилась сильным и свежим ее ароматом. Из этой благоухающей травы она сделала