Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

сентенцию еще раз, слово в слово. Сила же старухи была в датах. Не было ни одного происшествия, будь то какое-нибудь крупное общественное событие или самый заурядный домашний инцидент, случившийся на ее собственном ранчо, говоря о котором она не упомянула бы год, месяц и день, когда данное событие имело место. Дуэт этих двух попеременно звучащих шарманок, одна из которых пиликала в риторическом регистре, другая – в хронологическом, продолжался все утро, и часто я обращался к Монике, сидевшей за своим шитьем, в надежде извлечь иной тон из ее более мелодичного инструмента, но тщетно, ибо безмолвные ее уста ни разу не обронили ни слова. По временам ее темные сияющие глаза поднимались на мгновенье для того только, чтобы тут же вновь опуститься в смущении, встретившись с моими. После завтрака я пошел прогуляться вдоль реки и провел несколько часов, охотясь за цветами и окаменелостями и таким образом развлекаясь наилучшим доступным мне способом. В воде резвились легионы уток, лысух, розовых колпиц и черношеих лебедей, и я был только рад, что не взял с собой револьвер и нет у меня искушения попугать птиц резкими звуками выстрелов – а ведь при этом я мог бы еще и ранить случайно какую-нибудь из них, и она бы потом медленно погибала, забившись в камыши. В конце концов я решил искупаться и, вдосталь наплававшись, повернул назад, к эстансии.

На душе у меня было легко, я шел, помахивая прутиком и распевая во все горло; до дома оставалось еще с милю, когда, глянув в сторону купы ив, мимо которой я как раз проходил, я увидал под ними Монику, наблюдающую за моим приближением. Она стояла совершенно неподвижно и, поняв, что я ее заметил, в смущении опустила глаза и стала пристально рассматривать свои босые ноги, очень белые на фоне темно-зеленого дерна. В одной руке она держала пучок стеблей крупных темно-красных осенних лилий, которые как раз только начали цвести. Пение мое внезапно оборвалось, я застыл на месте и несколько мгновений с восхищением разглядывал застенчивую красоту сельской простушки.

– Далеко ли ты ходила за лилиями, Моника?! – спросил я, подойдя к ней поближе. – Не дашь ли мне один стебелек?

– Я собрала их для Пресвятой Девы, так что из этих я не могу отдать ни одной, – возразила она. – Подождите здесь под деревьями, а я найду еще одну для вас.

Я согласился ее подождать; она положила собранный ею букет на траву и ушла. Чуть погодя она возвратилась со стеблем, круглым, гладким, тонким, как дудочка, и увенчанным соцветием из трех великолепных багряных цветков.

Я с чувством ее поблагодарил, полюбовался лилиями, а потом сказал:

– И какого же благодеяния хочешь ты попросить у Девы, Моника, когда поднесешь ей эти цветы, – может быть, чтобы твой любимый остался невредим на войне?

– Нет, сеньор, не собираюсь я делать приношения и просить о благодеяниях. По правде, это для моей тети; я предложила ей набрать для нее цветов – потому что я хотела встретить тут вас.

– Встретить меня, Моника, – но зачем?

– Чтобы попросить вас рассказать мне историю, сеньор, – отвечала она, залившись краской и застенчиво глянув мне в лицо.

– Ах, да хватит уже с нас историй, – сказал я. – Вспомни, как бедняжка Анита понеслась нынче утром искать себе во влажном тумане подружку для игр.

– Она ребенок, а я женщина.

– Но, Моника, ведь у тебя, должно быть, есть поклонник, и он будет ревновать, если ты станешь слушать истории из уст чужого человека в таком уединенном месте.

– Никто никогда не узнает, что я с вами тут встречалась, – возразила она робко и вместе с тем запальчиво.

– Позабыл я все истории, – сказал я.

– Тогда, сеньор, я пойду и найду вам еще лилий, а вы пока придумайте для меня какую-нибудь.

– Нет, – сказал я, – не ищи, не надо мне больше лилий. Смотри, я и эти тебе возвращаю, – и с этими словами я прикрепил цветы к ее черным волосам: по контрасту лилии выглядели просто роскошно и придавали девушке еще больше изящества. – Ах, Моника, с этими цветами ты уж слишком хороша – дай-ка я снова их выну.

Но она не дала мне вынуть их из прически.

– Я теперь пойду, а вы придумайте для меня историю, – сказала она, краснея и отворачиваясь.

Тут я взял ее за руки и повернул к себе лицом.

– Послушай, Моника, – сказал я. – Знаешь ли ты, что в лилиях этих есть странное волшебство? Посмотри, как они рдеют; это цвет страсти, они напитаны страстью, и сердце мое горит от них огнем. Если ты принесешь мне еще хоть одну, Моника, придется мне рассказать тебе такую историю, что ты задрожишь от страха, задрожишь, как листья вот этой ивы, и побелеешь, как туман над рекой Йи.

Она засмеялась моим словам; на лице ее будто солнечный луч пробился сквозь темную листву. Потом голосом, упавшим почти до шепота, она сказала:

– А о чем будет эта история, сеньор? Скажите мне, и я тогда буду знать, собирать ли мне для вас еще лилии или нет.

– Она будет о том, как один странник встретил милую, бледную девушку – она стояла под деревьями, потуплены были ее черные глаза, а в руках у нее были красные лилии, – и как она попросила его рассказать ей историю, а он ни о чем не мог с ней говорить – только о любви, о любви, о любви.

Когда я договорил, она мягко вызволила свои руки из моих, повернулась и пошла меж деревьями, без сомнения собираясь скрыться от меня, трепещущая от моих слов, как молодой олень, вспугнутый охотником.

Так мне почудилось на миг. Но нет, у ног моих лежали лилии, собранные для религиозных целей, и не было укоризны в робких черных глазах, когда она взглянула на меня, обернувшись на мгновенье; ибо, несмотря на грозное предупрежденье, содержавшееся в моих речах, она пошла всего-навсего поискать для меня еще этих опасных багряных цветов.

Не тогда, когда с сильно бьющимся сердцем ждал я ее возвращенья, но гораздо позже, в минуты куда более умиротворенные, когда Моника стала уже одной из милых картин прошлого, сочинил я следующие строчки. Я не настолько тщеславен, чтобы верить, будто они обладают какими-то замечательными поэтическими достоинствами, и привожу их тут преимущественно ради того, чтобы читатель понял, как следует правильно произносить милое название Восточной реки; звуки этого имени все еще пробуждают в памяти моей исчезнувший образ стремительного потока.

Молча стояла она, Ликом мила, бледна, Под ивой меня