Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Я думаю, у вас лихорадка, – сказала донья Мерседес, пощупав мне пульс. – Надо послать за доктором – у нас, в нашем маленьком городке, есть свой доктор, очень искусный и опытный человек.

– Мало у меня веры докторам, сеньора, – сказал я, – а вот женщинам я полностью доверяю и еще верю в целебное действие винограда. Если вы дадите мне гроздь из вашего виноградника, чтобы я мог освежить свою кровь, могу вам обещать, что поправлюсь очень скоро.

Долорес тихонько засмеялась и вышла из комнаты, но через несколько минут вернулась с блюдом, полным спелых пурпурных гроздьев. Вкуса они были отменного и, казалось, действительно утишили мою лихорадку, вызванную, вероятно, столько же моими разгоревшимися гневными чувствами, сколько и полученным мною ударом.

Пока я, с наслаждением откинувшись, посасывал виноград, две дамы сели у меня по сторонам и принялись обмахиваться веерами, на самом же деле, думаю, стараясь сделать попрохладней воздух вокруг меня. Они и правда сделали его довольно прохладным и приятным, да только нежные заботы Долорес были лекарством такого рода, что мало-помалу творит в жилах мужчины иную лихорадку – недуг, от которого не излечивают ни фрукты, не овевания веерами, ни даже кровопускания.

– Кто бы не согласился пострадать от удара, если за перенесенные страданья его ждет такое возмещение? – сказал я.

– Не говорите так! – воскликнула сеньорита с удивившим меня воодушевлением. – Разве вы не оказали величайшую услугу нашему дорогому генералу – нашей любимой стране?! Будь в наших силах одарить вас всем, чего ваша душа пожелает, все это было бы ничто, ничто. Мы ваши должники навеки.

Я улыбнулся ее сумасбродным речам, но должен сказать, что тем не менее выслушивать их было очень приятно.

– Ваша пылкая любовь к родине – прекрасное чувство, – несколько опрометчиво заявил я, – но действительно ли генерал Санта-Колома так уж необходим для ее благоденствия?

Она, казалось, была оскорблена и ничего не ответила.

– Вы чужак в нашей стране, сеньор, и недостаточно хорошо разбираетесь в подобных вещах, – мягко сказала мне ее мать. – Долорес не следует забывать об этом. Вы ничего не знаете о здешних жестоких войнах – а мы все это видели своими глазами, – как не знаете и о том, что нашим врагам удалось одержать верх, только призвав себе на помощь иноземцев. Ах, сеньор, какие кровавые расправы, какие беззакония, какое бесчестье принесли они на нашу землю! Но есть один человек, которого им так и не удалось сломить: всю свою жизнь, с самых детских лет, он был первым среди сражающихся, ни разу не устрашившись их пуль и не соблазнившись их бразильским золотом. Что же странного в том, что он так много значит для нас, для людей, которые потеряли стольких близких, претерпели такие гонения, были почти совершенно лишены средств к существованию, для людей, чье достояние разграбили наймиты и предатели? Для нас, обитателей этого дома, он значит еще больше, чем для остальных. Он был другом моего мужа и его товарищем по оружию. Он уже оказал нам тысячу благодеяний, а если случится так, что ему удастся свергнуть нынешнее позорное правительство, он возвратит нам всю утраченную нами собственность. Но доживу ли я до того дня?

– Мамочка, не говори так! – воскликнула дочь. – Как можно отчаиваться сейчас, когда наши надежды того и гляди сбудутся?

– Дитя, что может он сделать с этой горсткой плохо вооруженных людей? – печально возразила мать. – Он смело поднял свое знамя, но много ли людей собралось под этим знаменем? Ах, когда это восстание, как и многие прежние, будет разгромлено, нам, несчастным женщинам, останется лишь оплакивать новых погибших друзей и страдать от новых преследований. – И тут она прикрыла глаза платком.

Долорес резко откинула голову и, не удержавшись, сделала нетерпеливый жест.

– Неужели ты ждешь, что вдруг, откуда ни возьмись, появится великая армия, когда еще и чернила не просохли на составленном генералом воззвании? Ты не уставала надеяться, пока Санта-Колома был беглецом, скрывался и никого рядом с ним не было; а теперь, когда он с нами и в самом разгаре подготовка к наступлению на столицу, ты падаешь духом – я этого не могу понять!

Донья Мерседес поднялась, не проронив ни слова в ответ, и вышла из комнаты. Прекрасная энтузиастка уронила голову на руку и некоторое время молчала, забыв о моем присутствии; облако скорби набежало на ее лицо.

– Сеньорита, – сказал я, – вам больше нет необходимости оставаться здесь. Скажите мне только, прежде чем уйти, что вы прощаете меня, – мне было бы очень горько сознавать, что я вас обидел.

Она повернулась ко мне с лучезарной улыбкой и протянула мне руку.

– Ах, это вы должны меня простить за то, что я сгоряча обиделась на невзначай сказанное вами слово, – сказала она. – Я должна впредь, что бы вы еще ни говорили, не позволять себе чувствовать к вам меньшую признательность. Знаете, я думаю, вы один из тех, кто любит надо всем посмеиваться, да, сеньор?.. Нет, разрешите мне называть вас Ричард, а вы зовите меня Долорес, и мы навсегда останемся друзьями. Давайте заключим с вами договор, чтобы нам с вами никогда не ссориться. Вы будете вольны во всем сомневаться, все ставить под вопрос, надо всем смеяться, за исключением только одного – не трогайте моей веры в Санта-Колому.

– Да, конечно, я с радостью пойду на такое соглашение, – отвечал я. – Это будет как бы такой новый райский сад, и мне будет дозволено вкушать от плодов любого древа в этом саду, за исключением одного только этого древа.

Она весело засмеялась.

– Я сейчас вас покину, – сказала она. – Вы страдаете от боли, и вы очень устали. Может быть, вам удастся поспать. – Произнося эти слова, она подложила мне под голову еще одну подушку, потом вышла, и немного погодя я погрузился в освежающую дремоту.

Я провел три дня вынужденного безделья в Каса-Бланка – так назывался этот дом, прежде чем Санта-Колома вернулся, и после тяжких испытаний, которые я до того претерпел и суть которых заключалась в сидении на строгой мясной диете, ни в коей мере не смягчаемой ни хлебом, ни овощами, эти три дня и в самом деле показались мне днями, проведенными в раю. Наконец генерал возвратился. Я сидел один в саду, когда он прибыл; подойдя ко мне, он тепло меня приветствовал.

– Я сильно опасался, памятуя известную мне вашу нетерпимость по отношению к любым насильственным ограничениям, что вы уже