Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

пожилой женщине в благодарность за доброту, которую она по отношению к нему выказала, и с нею отправился жить на морское побережье, несколькими лигами восточней мыса Санта-Мария. Здесь на маленьком ранчо в уединенном местечке под названием Barranca del Peregrino, Берег Паломников, имея лишь несколько овец да коров, чтобы поддержать свое существование, он и провел остаток своих дней. Его жена, хотя и в годах, родила ему одного ребенка, девочку, которую назвали Трансита. Они ничему ее не учили, потому что сами жили во всех отношениях по-крестьянски и уже забыли, как пользоваться книгами. Места у них были дикие, жили они отшельниками, и редко-редко попадал к ним кто-то чужой. Трансита провела свое детство, бродя по дюнам на этом пустынном берегу, и товарищами в играх были ей только дикие цветы, да птицы, да океанские волны. Однажды – ей было тогда лет одиннадцать – она предавалась своему обычному времяпрепровождению, золотые ее волосы развевались на ветру, коротенькое ее платье и босые ноги были мокрыми от брызг, летевших за волнами, когда те отхлынут, и с веселым шумом налетавших вместе с волнами, когда они вновь устремятся на берег, обдавая ворохами пены ее отбегающую фигурку, как вдруг юноша, точнее, мальчик лет пятнадцати появился там, верхом на лошади, и увидал ее. Он охотился на страусов, потерял из виду своих товарищей и, оказавшись у океана, спустился к самому берегу, поглядеть на наступающий прилив.

– Да, Ричард, этим пареньком был я – вы ведь быстро соображаете. – На самом деле я не сделал вслух никакого замечания; он сказал это в ответ на мои мысли, которые ему часто удавалось так верно угадывать. – Не передать словами, какое впечатление произвело на меня это грациозное дитя. Я долго жил в столице, учился в нашем лучшем колледже и привык к обществу прелестных женщин. Случилось мне также побывать и на том берегу Ла-Платы и повидать все, наиболее достойное восхищения в городах Аргентины. И не забывайте, что в наших краях пятнадцатилетний юнец уже обладает каким-никаким жизненным опытом. Но ничего подобного этому ребенку, игравшему с волнами, я не видел никогда. Не обыкновенным человеческим существом показалась мне она, но, скорее, случайно залетевшей на землю обитательницей бог весть какой отдаленной области небес – вот как, бывает, появится у нас птица с белым и лазурным опереньем, не водятся такие в наших лесах, но принесет ее сюда ветром из дальней тропической страны или с какого-то острова, и, очарованные, дивимся мы на нее, как на чудо. Попробуйте, вообразите себе Маргариту, но только представьте: сияют ее волосы, распущенные по ветру, стремительны и полны изящества ее движенья, подобные движенью волн, с которыми она играет, сапфировые глаза ее сверкают, как солнечные блики на воде, нежные оттенки перламутра переливаются на неуловимо-изменчивом ее лице, а смех ее звучит как отголосок безыскусной песенки птички-песчанки. Маргарита унаследовала внешние формы, но не дух девочки Транситы. Она – изящное изваяние, которому дарована жизнь. А в Трансите – при равной изысканности линий, при том же совершенстве красок, – в ней жил дух ветра и солнца, она вся была – свобода, вся – движенье, вся – огонь: существо природы наполовину человеческой, а наполовину ангельской. Я как ее увидел, так и полюбил, но не обычную, не заурядную страсть внушила она мне. Я ее боготворил, я таил любовь к ней в самой глубине своей души, но и тогда, и еще много позже страшился я опалить жарким дыханьем страсти этот нежнейший, этот неземной цветок. Я пришел к ее родителям и открыл им свое сердце. Семья моя была хорошо известна Басилио; я получил его согласие приезжать на их уединенное ранчо в любое время, но я, со своей стороны, дал обещание не заговаривать с Транситой о своей любви, пока ей не исполнится шестнадцать лет. Через три года после того, как я впервые встретил Транситу, мне было приказано отправиться в отдаленную часть страны – я был тогда уже на военной службе, – и, боясь, что теперь долгое время больше не смогу к ним наезжать, я уговорил Басилио дать мне разрешение поговорить с его дочерью, которой тогда сравнялось четырнадцать. К тому времени она уже очень сильно ко мне привязалась и с радостью ждала моих визитов, а когда я приезжал, мы с ней целыми днями бродили по берегу или сидели на крутизне, глядя на море и разговаривая о простых вещах, ей знакомых, и о чудесной жизни в далеком городе, про которую она не уставала слушать вновь и вновь. Когда я открыл ей свое сердце, она сначала испугалась этих новых, неведомых для нее чувств, о которых я говорил. Однако вскоре я с радостью увидал, что страх ее проходит. И пришел день, когда стало ясно, что она уже не ребенок: то она заливалась краской, то тут же вдруг бледнела, и ее охватывала дрожь; как-то я нечаянно заметил: нежные ее губы, играя, будто целуя, касались края чашки с медом. Перед моим отъездом она обещала мне свою руку, и в самый момент расставанья даже приникла ко мне, и прекрасные ее глаза затуманились слезами.

Прошло три года, прежде чем я смог вернуться, чтобы ее отыскать. Не счесть, сколько писем я отправил за это время Басилио, но ответа не получил ни разу. Дважды я был ранен в бою, один раз очень серьезно. Кроме того, несколько месяцев мне пришлось провести в заточении. Наконец мне удалось бежать, и по возвращении в Монтевидео я получил отпуск. Тогда-то, с сердцем, пылающим от радостного предвкушения, я вновь явился на пустынное побережье – лишь для того, чтобы увидеть, что место, где когда-то было принадлежавшее Басилио ранчо, теперь заросло бурьяном. Наведя справки по соседству, я узнал, что сам он тому два года как умер, а вдова после его смерти вернулась в Монтевидео вместе с Транситой. В городе, после долгих поисков, мне удалось выяснить, что она ненадолго пережила своего мужа и что какая-то иностранная сеньора увезла Транситу, но никто не мог сказать куда. Эта утрата беспросветным мраком окутала мою жизнь. Но чувство острой скорби не может длиться ни вечно, ни даже очень продолжительное время, лишь в памяти остается гнетущая тоска. И может быть, вот из-за одной этой тоски, которая неизбывна в душе моей и неизлечима, я как-то отличаюсь от остальных людей. Я чувствую, что неспособен испытывать страсть к любой другой женщине. Даже если бы какая-нибудь новая Лукреция Борджиа встретилась на моем пути, та, что рассевает