Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

стала совсем нестерпимой; тогда один из моих спутников проявил сострадание и соорудил мне поддерживающую повязку, после чего я был в состоянии путешествовать с бо`льшими удобствами, хотя все еще страдая от сильной боли.

День выдался чрезвычайно жаркий, и мы смогли прибыть в пункт своего назначения не ранее трех часов пополудни. При самом въезде в город мы проехали через небольшую армию гаучо, вставших лагерем на прилегающей равнине. Одни из них жарили либо варили мясо, другие заседлывали лошадей, иные же, числом от двадцати до тридцати, были заняты кавалерийскими экзерсисами; все в целом являло картину замечательного оживления. Почти все были одеты в обычные костюмы гаучо; у тех, кто упражнялся верхом, были пики с прикрепленными к древку маленькими белыми штандартиками, трепыхавшимися на ветру. Миновав расположение лагеря, мы с копытным грохотом въехали в городок, состоявший из семи-восьми десятков домов, каменных или глинобитных, с крышами, где камышовыми, где черепичными, и с большим садом при каждом доме. Перед официальным зданием, выходившим на площадь, был выставлен караул – десяток мужчин, вооруженных карабинами. Мы спешились и вошли в здание только для того, чтобы услышать, что генерал только что покинул город и что обратно его ожидают не раньше следующего дня.

Альдай заговорил с офицером, сидевшим за столом в комнате, куда нас провели, называя его при этом майором. Это был сухощавый пожилой человек с невозмутимым взглядом серых глаз и бесцветным лицом, выглядел он как джентльмен. После нескольких слов, произнесенных Альдаем, он оборотился ко мне и вежливо сказал, что, к сожалению, он должен мне сообщить, что мне придется остаться в Эль-Молино до возвращения генерала, а тогда я смогу доложить ему о своих обстоятельствах.

– Мы не хотим, – сказал он в заключение, – принуждать какого бы то ни было иностранца, более того, какого бы то ни было местного жителя присоединиться к нашим силам; но мы, естественно, испытываем подозрения в отношении чужаков, тем более что мы уже поймали в окрестностях двух-трех шпионов. К несчастью, паспорта у вас нет, так что лучше всего для вас будет, чтобы генерал лично повидал вас.

– Господин офицер, – отвечал я, – вряд ли вы хорошо исполните свою службу, дурно обращаясь с английским гражданином и задерживая его.

Он ответил, что глубоко огорчен тем, что его люди сочли необходимым так грубо со мной обойтись, поскольку лично он – сторонник мягкости и умеренности. Все возможное, сказал он, за исключением того, чтоб отпустить меня на волю, будет сделано, дабы мое временное пребывание в Эль-Молино оказалось приятным.

– Если для моего освобождения необходимо, чтобы генерал лично смог меня повидать, настоятельно прошу вас распорядиться, чтобы эти люди немедля доставили меня к нему, – сказал я.

– Он еще не выехал из Эль-Молино, – вмешался стоявший в комнате ординарец. – Он в конце города, в Каса-Бланка, и не уедет до полчетвертого.

– Уже почти полчетвертого, – сказал офицер, глянув на свои часы. – Доставьте его к генералу сейчас же, лейтенант Альдай.

Я поблагодарил офицера, который и выглядел, и говорил совсем не похоже на революционного бандита, и, как только мне удалось взобраться на мою лошадь, мы снова понеслись вдоль по главной улице быстрым галопом. Остановились мы перед большим, старым на вид зданием на окраине города, стоявшим на некотором расстоянии от дороги и отделенным от нее двумя рядами пирамидальных тополей. Задней стороной дом смотрел на дорогу; мы спешились и, оставив лошадей у ворот и обогнув дом кругом, вошли в обширное патио, сиречь двор. Вдоль жилых помещений тянулся широкий коридор, свод которого опирался на деревянные колонны, выкрашенные белым, в то время как весь патио был затенен буйно разросшимися виноградными лозами. Это был, безусловно, один из лучших домов в местечке, и мне, вдруг вошедшему сюда с белой пыльной дороги, из-под слепящего солнца, этот патио в тени виноградных плетей и этот коридор показались восхитительно, маняще прохладными. В коридоре собралась развеселая компания числом человек двенадцать-пятнадцать; одни потягивали мате, другие посасывали виноградины, и в тот момент, как мы явились на эту сцену, молодая леди как раз заканчивала петь какую-то песню. Я сразу распознал генерала Санта-Колому – он сидел рядом с леди с гитарой в руках, высокий человек, с внушительной внешностью, с несколько неправильными чертами бронзового, задубелого на ветру и солнце лица. Он был в сапогах со шпорами и поверх военной формы носил белое шелковое пончо с пурпурной бахромой. Судя по выраженью его лица, я решил, что он – человек, не отличающийся суровостью, ниже свирепостью, как того можно было бы ожидать от каудильо – вождя обитателей Восточного Берега, и, помня о том, что через несколько минут он должен покинуть этот дом, я двинулся было вперед, чтобы изложить ему свое дело. Меня, однако, удержали, потому что генерал вдруг затеял оживленную беседу с юной леди, сидевшей подле него. Вглядевшись внимательней в эту девушку, я уже больше никого вокруг не замечал. Тип лица ее был испанский, и я никогда еще не встречал более совершенного образчика этой расы: роскошные иссиня-черные волосы, затеняющие низкий и широкий лоб, прямой нос, темные лучистые глаза и карминно-красные пухлые губки. Она была высокая, с фигурой, превосходной в равной мере, как и лицо, одета она была в белое платье, и на груди у нее была приколота, в качестве единственного украшения, темно-красная китайская роза. Я стоял, никем не замечаемый, в конце коридора и смотрел на нее, не в силах оторваться, совершенно очарованный, слушая ее тихий журчащий смех и живую речь, наблюдая ее грациозные жесты, сверкающие глаза, ее алые щечки, горящие от воодушевления. Вот такую женщину, подумал я со вздохом – и почувствовал легкие угрызения из-за этого предательского вздоха, – я бы мог боготворить. Она настаивала, чтобы генерал взял гитару.

– Вы обещали, прежде чем уйти, спеть одну песню – и я вас не отпущу! – воскликнула она.

Наконец он взял инструмент, отнекиваясь под тем предлогом, что его голос уж слишком нехорош; затем, пройдясь по струнам, затянул чудную старинную испанскую песню о любви и о войне: «Cuando suena la trompa guerrera» («Когда труба зовет на битву…»).

Конечно, голос у него не был поставлен и звучал грубовато, но пел он с таким огнем и с такой выразительностью, что его исполнение было встречено восторженными аплодисментами.

Допев до конца, он сразу отдал ей гитару, поспешно поднялся, попрощался с компанией и повернулся, чтобы уйти.

Выступив вперед, я встал перед ним и начал свою речь.

– У меня нет времени, я не могу вас сейчас выслушать, – сказал он торопливо,