Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

и сделал. Как-то я хотел позабавить Долорес, взявшись подражать его речи, но она тут же велела мне замолчать, сказав, что она слишком любит Непомусино, чтобы позволить даже лучшему своему другу смеяться над ним. Он родился еще во времена, когда черные были рабами, принадлежащими ее семье, он носил ее на руках, когда она была маленькой, он был свидетелем того, как все мужчины дома Селайя один за другим погибли в войнах красных и белых; но и в дни бедствий он, как верный пес, не оставил их своей преданностью. Я был тронут до глубины души, видя, как она к нему относится. Если ей нужна была роза, чтобы украсить ею прическу или платье, она не могла срывать ее сама или просить об этом меня – следовало обратиться за этим к Непомусино. Кроме того, каждый день она находила время для того, чтобы посидеть рядом с ним в саду, рассказать ему новости, какие были в местечке и во всей стране, обсудить с ним положение дел внешних и спросить его совета во всех делах домашних.

И в доме, и вне дома Долорес обычно составляла мне общество, и о более обворожительном обществе я не мог и мечтать. Гражданская война – хотя о ту пору небольшая суматоха на берегах Йи вряд ли заслуживала такого названия – была ее неисчерпаемой темой. Она никогда не уставала воспевать хвалы своему герою Санта-Коломе – его мужеству, его неустрашимости, его стойкости в дни поражений, его необычайным романтическим приключениям, бесчисленным маскарадам и уловкам, к которым он прибегал, скитаясь по стране в то время, когда за голову его была назначена награда, и неустанно стремясь вдохнуть новую отвагу в души своих разгромленных, потерявших надежду соратников. Что правящая партия имела какое-либо право находиться у власти, обладала хоть какими-то достоинствами или была, в действительности, чем-то иным, кроме как исчадьем ада, кошмарным наваждением и проклятьем для Восточного Берега, она не допускала ни на миг. В ее воображении родная страна всегда представала Андромедой, прикованной к скале, рыдающей, всеми оставленной и отданной на растерзание ненавистному чудовищу по имени Колорадо – до той поры, пока не явится освободить это прекрасное созданье славный Персей, стремительный, как ветры небесные, с очами, мечущими молнии ужасного мщенья, с десницей, в кою вложена сила, сравнимая лишь с мощью бессмертных богов. Часто она старалась убедить меня присоединиться к этому романтическому авантюристу, и было трудно, очень трудно противостоять ее красноречивым призывам, и становилось, наверно, день ото дня все труднее, поскольку влияние пылкой ее красоты на мою душу становилось все сильнее. Я все время находил спасение в одном и том же аргументе, что я иностранец, что я люблю мою страну с тем же пылом, с каким она любит свою, и что, взяв в руки оружие на Восточном Берегу, я в тот же миг должен буду отказаться от всех прав и привилегий англичанина. У нее едва хватало терпения выслушать этот довод, он казался ей совершенно ничтожным, а когда она требовала других, более веских причин, мне нечего было ей сказать. У меня не хватило духа процитировать ей слова грозного Ахиллеса:

Предо мною ни в чем не виновны трояне,

потому что такой аргумент прозвучал бы для нее еще слабее, чем предыдущий. Она никогда не читала Гомера ни на каком языке, но она бы тут же заставила меня рассказать ей про Ахиллеса, и ясно было, что, когда рассказ дойдет до конца, когда Ахиллес трижды проволочет тело поверженного Гектора вокруг стен осажденной Трои – а она знала, что Монтевидео называют современной Троей, – она обернет мой довод против меня и предложит мне сослужить уругвайскому президенту ту же службу, что Ахиллес сослужил Гектору. Видя, что я молчу, она с негодованием отворачивалась, но только на миг: сияющая улыбка тут же вновь озаряла ее лицо, и она восклицала:

– Нет, нет, Ричард, я не должна забывать о своем обещании, хотя иногда мне кажется, вы нарочно стараетесь, чтобы я о нем забыла.

Был полдень, в доме стояла тишина: донья Мерседес удалилась после завтрака, чтобы отдать должное своей непременной сиесте, оставив нас за нашим разговором. В просторной и прохладной комнате, той самой, где я отдыхал, в первый раз попав в этот дом, я лежал на диване и курил сигарету. Долорес, устроившись рядом со мной с гитарой в руках, сказала:

– Давайте я вам сыграю и спою потихоньку что-нибудь такое, нежное-нежное, и вы уснете… – Но, чем больше она играла и пела, тем дальше была от меня никчемная дремота.

– Что, Ричард, все никак не уснете? – спрашивала она с тихим смехом после каждой песни.

– Нет еще, Долорес, – отвечал я, прикидываясь, что задремываю. – Но веки у меня все тяжелее. Еще одна песня, и я отправлюсь в царство снов. Спойте мне ту, любимую, с такой красивой мелодией: «С той самой минуты печальной…»

В конце концов, обнаружив, что вся моя сонливость – одно притворство, она отказалась дальше петь, и немного погодя мы снова плавно перешли к нашей старой теме.

– Ах, ну конечно, – отвечала она на все тот же довод касательно моей национальной принадлежности, который служил мне единственной защитой, – мне всегда говорили, что иностранцы – люди холодные, практичные, расчетливые, совсем не такие, как мы. Но вы-то, вы никогда не казались мне иностранцем; ах, Ричард, зачем вы так настойчиво напоминаете мне о том, что вы не один из нас? Скажите мне, дорогой друг, если красивая женщина будет взывать к вам, чтобы вы избавили ее от большой беды или от опасности, неужели вы помедлите, чтобы спросить ее о ее национальности, прежде чем прийти ей на выручку?

– Нет, Долорес; вы знаете, что если, к примеру, вы окажетесь в бедственном положении или в опасности, я прилечу к вам на помощь и жизнью рискну, чтобы вас спасти.

– Я вам верю, Ричард. Но скажите мне, разве менее благородно помочь страдающему народу, жестоко угнетаемому злодеями, которым удалось пробраться к власти лишь благодаря преступлениям, предательству и иностранной помощи? Неужели вы скажете, что такой причины недостаточно для того, чтобы англичанин извлек из ножен свой меч? О, друг мой, неужели моя родина не прекрасней и не драгоценней, неужели она не достойней помощи, чем любая из женщин? Разве Бог не даровал ее душе очей, проливающих слезы и жаждущих утешения; уст, более нежных, чем губы любой женщины, и горько рыдающих, ежедневно моля об освобождении? Можете ли вы глядеть на синее небо над головой,