Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

нуждался в подсказках моих товарищей по бегству, чтобы шпорить коня изо всех сил, выбивая из него всю прыть, на какую он только был способен. Остановись на мне в тот миг соколиный глаз Санта-Коломы, генерал смог бы добавить к списку приписанных им мне восточных качеств совсем не английскую способность понимания того факта, что я потерпел поражение, и различения того момента, когда я его потерпел. В ту минуту, уверен, мне до безумия хотелось одного – просто спасти свою шкуру-глотку, как говорят у нас на Восточном Берегу, и этим я ничуть не отличался от любого конного в округе, не исключая и мальчишки с обезьяньей мордочкой и писклявым голоском.

Если любопытствующий читатель, одержимый жаждой знаний, наведет справки в уругвайских исторических источниках, полагаю, он отыщет более научно полноценное описание сражения при Сан-Пауло, чем я способен ему дать. Извинением мне должно послужить то, что эта баталия – единственная, в которой мне когда-либо довелось принять участие, как и то, что мое положение в воинстве белых было более чем скромным. Вообще я не слишком переоцениваю свои воинские качества; да и что ни говори, а повел я себя ничуть не хуже Фридриха Великого Прусского, который бежал с поля своего первого сражения, так что особо краснеть мне не приходится. Мои товарищи приняли наше поражение с обычным восточным смирением.

– Видите ли, – сказал один из них в пояснение своего образа мыслей, – в любом сражении всегда кто-то должен быть проигравшей стороной; может, доживем мы и до того дня, когда в проигрыше окажется Колорадо.

Голос практической философии звучал в этом замечании; с ним не приходилось спорить, оно не обременяло наш ум никакими новыми соображениями и избавляло нас от всякого унынья. Я не слишком беспокоился о своей собственной участи, но меня не оставляли беспрестанные мысли о Долорес, чью боль новая скорбь должна была сделать еще невыносимей.

Три или четыре мили мы проскакали быстрым галопом, затем на склоне Кучильи приостановились, чтобы дать передохнуть лошадям, и, спешившись, стояли какое-то время, оборотясь назад и пристально вглядываясь в обширный ландшафт, простирающийся перед нами. За спиной у нас вздымались гигантские зеленые и бурые стены сьерры: горная гряда уходила вдаль и по правую руку, и по левую, рисуясь на расстоянии фиолетовой и темно-синей массой. У наших ног лежала холмистая и овражистая равнина, зеленая и желтая, безбрежная, как океан, прорезанная бесчисленными потоками; темное пятно, как бы заплатка, на отдаленном склоне показало нам, что враги наши встали лагерем на том самом месте, где они нас одолели. На беспредельном небосводе не было ни облачка, лишь далеко на западе завиднелись пурпурно-розовые испарения, подкрасившие безупречную, насыщенную голубизну неба окрай садящегося солнца. Кругом царила глубокая тишина; как вдруг стайка трупиалов, оранжевых и огненных, но с черными крыльями, пронеслась совсем рядом и опустилась в зарослях кустарника, разливая целые потоки радостной и дикой музыки. Чудной концерт! Пронзительные ноты неистовой волной ликующего счастья рвались к ошеломленному небу, ноты резкие, гортанные, неожиданно перемежавшиеся совсем иными нотами, более чистыми, более проникновенными, чем любые ноты, которые уста человеческие когда-либо извлекали из тростниковой свирели или из металлической флейты. Но скоро представленье закончилось; певцы взмыли пламенным фонтаном и умчались прочь, в холмы, к местам своего ночлега; и вновь воцарилась тишина. Какие тончайшие оттенки, какая фантастическая бравурная музыка! Взаправду ли то были птицы, или крылатые обитатели таинственного края, похожего на Землю, но лучше, чем Земля, края, недоступного смерти, порога которой я сегодня лишь случайно не перешагнул, о него споткнувшись? Когда же последний изобильный поток солнечного сиянья разлился по небу из красной неиссякаемой урны, покоящейся на дальнем горизонте, я бросился бы наземь, будь я тут один, и преклонился бы пред великим Богом Природы, даровавшим мне эту драгоценную минуту жизни. Ибо религия, чахнущая в людных городах, стыдливо, украдкой пробирающаяся, чтобы спрятаться в сумрачных церквах, здесь расцветает пышным цветом и полнит душу священной радостью. Лицом к лицу с природой, на холмистых просторах, вечерней порой, кто бы не почувствовал себя рядом с миром Незримым?

В душе Господь пребудет неизменно, И в каждой травке – Лик запечатленный.

Товарищи мои, торопясь скрыться среди отрогов Кучильи, уже сидели верхом и окликали меня, чтобы я тоже сел в седло. Еще одним долгим взором окинул я широкую панораму – да, ширь бескрайняя, но ведь это лишь малая часть Берега с его двадцатью тысячами миль вечной зелени, орошаемой неисчислимыми прекрасными потоками! И снова мысль о Долорес, пронесшись, как стон ветра, болью отдалась в моем сердце. Ибо за эту богатую награду, за прекрасную ее страну как никчемно, как жалко, какими негодными, хилыми руками попытались мы сразиться! Где-то теперь ее герой, славный Персей-избавитель? Лежит, небось, окоченелый, весь в крови, вон там, в чернеющем болоте. Не побеждено еще чудовище Колорадо.

– Оставайся на своей скале, Андромеда, – прошептал я грустно, затем прыгнул в седло и поскакал вслед моим удаляющимся товарищам, которые уже на полмили углубились в сумрачное горное ущелье.

Глава XIX

Сказки Пурпурной Земли

Не успело стемнеть, как мы уже пересекли гряду холмов и въехали в департамент Минас. Почти до полуночи мы двигались без каких-либо происшествий, но потом почувствовали, что лошади наши начинают выдыхаться. Мои спутники надеялись к утру добраться до какой-то эстансии: туда было еще немало лиг пути, но там их хорошо знали, и там им удалось бы залечь на дно на несколько дней, пока буря не уляжется; обычно, вскоре после подавления очередного мятежа издавалась indulto, или декларация об амнистии, после чего все, выступившие с оружием в руках против законного правительства, могли спокойно возвращаться по домам. До тех же пор мы все, конечно, были вне закона и в любой момент могли ожидать, что нам перережут глотки. Наши бедные лошади, в конце концов, неспособны были уже передвигаться даже рысью, и, спешившись, мы пошли пешком, ведя их в поводу.

Около полуночи мы достигли водного потока, это были верховья Рио-Баррига-Негра – Чернобрюхой реки, – и у самого берега внимание наше привлекло звяканье колокольчика. На Восточном Берегу любой скотовод, как правило, держит в своей тропилье, или стаде меринов, одну кобылу, которую называют madrina, мамаша; на шее у нее всегда висит колокольчик, и ночью ее передние ноги обычно спутаны, чтобы не дать ей забрести далеко от дома; остальные лошади очень к ней привязаны и никуда от нее не уйдут.

В течение нескольких секунд мы вслушивались и пришли к заключению, что звуки