Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

знают по чужим рассказам, что вот так она и охотится. Понимаешь ли, она притягивает к себе животное, потому что у нее есть вот такая особая засасывающая сила. Бывает, если она наметила себе животное, а оно очень сильное или очень далеко от нее – скажем, за две тысячи ярдов, – то змея так раздувается от воздуха, который в себя вбирает, пока тянет к себе жертву…

– Что лопается? – предположил я.

– Что она вынуждена перестать тянуть и должна выпустить воздух. Тут животное, почуяв, что никакая сила его больше не тянет, спешит дать стрекача со всех ног. Да не тут-то было! Змея не успеет еще сдуться, а сдувается она с громом, как от пушки…

– Нет-нет, как от мушкета! Я сам слышал, – вмешался один из слушателей, по имени Блас Ариа.

– Ладно, как от мушкета. Так вот, не успеет она сдуться, как вся сила засоса к ней возвращается, и схватка начинается опять и вот таким манером и идет, пока жертву не затянет чудовищу в пасть. Всем известно, что лампалагуа – самая сильная из божьих тварей, и если человек, раздевшись донага, схватится с ней и одолеет одной своей мускульной силой, то сила змеи перейдет в него, а тогда уж никто его не победит.

Я засмеялся было над этой байкой, но получил суровую отповедь за свое легкомыслие.

– Я вам расскажу самую удивительную вещь, какая за всю жизнь со мной приключилась, – сказал Блас Ариа. – Случилось мне путешествовать в одиночку – были тому причины – у северной границы. Я перебрался через реку Ягуарон на бразильскую территорию и целый день ехал верхом по бескрайней болотистой равнине, только тростник там весь высох и пожелтел, а от воды остались кое-где только заиленные лужицы. В общем, места такие, что чем дальше, тем человеку тошней – до того, что уже, кажется, и жить не хочется. Как пошло солнце на закат, я было вовсе отчаялся, придет ли конец этому тоскливому запустенью, как глядь, стоит низенькая хибарка, из грязи слепленная и камышом крытая. Длиной она была ярдов пятнадцати, с одной маленькой дверкой и, казалось, необитаемая, потому что я ее кругом объехал, кричу громко, а никто не откликается. Потом слышу внутри похрюкиванье и повизгиванье, и чуть погодя выходит оттуда свиноматка, а за ней выводок поросят, поглядели на меня, и назад. Я бы дальше поехал, да лошади мои притомились, и к тому же сильная гроза с громом и молниями приближалась, а другого укрытия поблизости было не видать. Делать нечего, я лошадей расседлал, отпустил попастись, а упряжь и поклажу, какая со мной была, заношу в хибарку. Комнатенка, в которую я вошел, была такая маленькая, что свинья с потомством занимала весь пол; однако оказалось, там была еще одна комната, я открыл притворенную дверь, вхожу и вижу, что эта комната куда больше первой, еще вижу в одном углу грязную постель из шкур, а на полу – кучу золы и почернелый горшок. Больше там ничего не было, разве что старые кости, какие-то палки и прочий мусор слоем лежали на полу. Опасаясь, как бы меня тут не застиг врасплох хозяин этой грязной берлоги, и не найдя ничего, чем бы подкрепиться, я вернулся в первую комнату, выгнал свинство за двери, уселся на седло и стал ждать. Уже начало темнеть, как вдруг в дверях появляется женщина и втаскивает вязанку хвороста. Я, господа, в жизни не видывал никого и ничего грязнее и мерзее, чем эта, с позволения сказать, персона. Лицо у нее было задубелое, черное, грубое, как кора у дерева нандубай; спутанные волосы копной покрывали ее голову и плечи и цветом были, как высохшая земля. Туловище у нее было толстое и длинное, а ног, казалось, не было вовсе, только громадные колени и ступни, так что выглядела она, как карлица. Одеждой ей служила старая драная конская попона, примотанная к телу кожаными ремешками. Она воззрилась на меня парой крошечных черных крысиных глазок, потом опустила вязанку наземь и спрашивает, чего мне тут, дескать, понадобилось. Отвечаю: я путник, устал, нуждаюсь в пище и пристанище на ночь. «Ночуй, пожалуй, а вот еды нету никакой», – говорит она и с этими словами, подобрав свой хворост, проходит во внутреннюю комнату и закрывается изнутри на засов. Нежных чувств она мне не внушила и вряд ли могла опасаться, что я попытаюсь к ней приставать. Ночь была темная, бурная, и очень скоро хлынул проливной дождь. Несколько раз свинья вместе с громко визжащими поросятами порывалась забраться в укрытие, и я принужден был вставать и выпроваживать их вон с помощью хлыста. Погодя я наконец услышал сквозь промазанную иловой глиной перегородку между двумя комнатами потрескиванье разведенного этой ужасной бабой огня, а вскоре сквозь щели потянуло аппетитным запахом жареного мяса. Это немало меня удивило, так как я ведь ту комнату обследовал, но ничего съедобного там не обнаружил. Я заключил, что она пронесла мясо под одеждой, но где она его добыла, оставалось тайной. Наконец я стал задремывать. Много всяких звуков лезло в уши – и гром, и вой ветра, и хрюканье свиней под дверью, и треск огня у карги в комнате. Но со временем к ним вроде стали примешиваться совсем другие звуки – будто несколько человек разговаривают, смеются, а то принимаются петь. Скоро сна у меня не было уже ни в одном глазу, и до меня дошло, что голоса эти доносятся из соседней комнаты. Кто-то играл на гитаре и пел, а другие громко разговаривали и смеялись. Я попытался что-нибудь разглядеть сквозь щели в двери и перегородке, но безуспешно. Посредине стены, ближе к потолку, была большая трещина, и я был уверен, что сквозь нее смогу увидеть внутренность соседней комнаты, такие яркие красные отблески пламени проникали через нее ко мне. Я придвинул седло к перегородке, а на него стал громоздить все свои покрывала и коврики, свернутые в несколько раз, пока не получилась куча высотой примерно мне по колено. Взобравшись на эту груду, встав на цыпочки и крепко вцепившись в стенку ногтями, я смог-таки добиться, чтобы трещина оказалась у меня на уровне глаз, и заглянул в нее. Комната внутри была ярко освещена пламенем дров, горевших в одном ее конце, посредине же был расстелен большой кроваво-красный плащ, и на нем-то и сидели люди, которых я слышал; перед ними были фрукты и несколько бутылей вина. Была там и страшная ведьма, и сидя она казалась того же роста, что была стоя,