Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Говорите, да не заговаривайтесь, дружище, – прервал меня Лечуса. – Заметьте, что мы тут говорили о действительных происшествиях, а не сочиняли сказки про черные туманы, про стеклянные дворцы, про людей, которые ходят на головах, и не знаю еще про какие чудеса.

– Так вы считаете, что все, что я вам рассказываю, это неправда? – вознегодовал я.

– Разумеется, дружище, ведь не считаете же вы нас тут на Восточном Берегу до такой степени простаками, что мы не отличим правду от байки?

И это я услышал от человека, который только что поведал нам о своей драматической встрече с Аполлионом, каковая басня заткнет за пояс все, о чем повествовал Беньян! О чем тут было говорить – мое раздражение сменилось весельем, и, растянувшись на траве, я расхохотался. Чем больше я вникал в смысл сурового выговора, сделанного мне Лечусой, тем громче я смеялся и под конец едва уже не задыхался от смеха, хлопая себя по ляжкам и корчась на манер веселого гостя из чистилища, про которого рассказывал Мариано. Товарищи мои даже не улыбнулись. Риварола вернулся с бадьей, полной воды, и, понаблюдав за мной сколько-то времени, изрек:

– Если правду говорят, что вслед за смехом черед слезам, и чем громче смех, тем пуще слезы, то придется нам спать на мокром.

Это развеселило меня еще больше.

– Если теперь вся страна должна узнать, где мы прячемся, – сказал трусоватый Блас, – мы причинили себе напрасное беспокойство, стараясь удрать подальше от Сан-Пауло.

Новые взвизги хохота раздались в ответ на этот протест.

– Я знавал человека, – сказал Мариано, – у которого была к смеху необычайная способность; его за лигу было слышно, так он громко ржал. Имя у него было Анисето, но мы его звали El Burro, Осел, за его хохот, так он был похож на ослиный рев. Но, господа, он дохохотался – как-то начал смеяться, вот как капитан сейчас, ни с того ни с сего, да со смеху и помер. У него, бедняги, в сердце была аневризма.

При этом сообщении я еще раз всхлипнул и затем, чувствуя полное изнеможение, нерешительно посмотрел на Лечусу, ибо этот достойный член квартета до сих пор еще на тему моего веселья не высказывался.

И Лечуса, устремив на меня невыразимо серьезный взгляд своих огромных очей, тихо промолвил:

– И ведь это, друзья, тот самый человек, который говорит нам, что красть лошадей – плохо.

Но я уже был не в состоянии долее биться в истерике. Даже этот роскошный образчик вывернутой наизнанку восточнобережной морали смог выдавить из моего горла лишь какое-то слабое бульканье; смеясь, я катался по траве, и бока мои так болели, будто мне задали изрядную трепку.

Глава XX

Жуткий подарок

День еще лишь занимался, когда я встал и присоединился к Мариано у костра, который он развел, чтобы согреть себе мате с утра пораньше. Меня не прельщала идея залечь тут, среди деревьев, на неопределенное время и таиться, как затравленный зверь; ведь Санта-Колома, напротив, советовал мне в случае нашего поражения следовать прямо на южное побережье, в Ломас-де-Рочу, и мне казалось, самое лучшее сейчас было так и поступить. Слов нет, приятно валяться «под деревом зеленым», забавляясь правдивыми историями о ведьмах, змеюках и привидениях, но мне противно было даже думать о том, что придется провести таким образом долгое время, может быть целый месяц; и ведь если я не отправлюсь в Рочу теперь, до того как патрули сельской полиции будут отряжены на поимку беглых мятежников, то позже, вполне вероятно, это окажется и подавно невозможным. Рассудив так, я положил себе двигаться своим собственным путем и, отведав горького питья, словил и оседлал буланую лошадку. На самом деле я вовсе не заслужил сурового порицания, которое вынес мне Лечуса накануне вечером по поводу конокрадства, ибо я конфисковал буланку, чувствуя угрызения вряд ли более сильные, чем некто, решившийся «позаимствовать» зонтик в Англии в дождливый день. Для всех людей в любой из частей света настает однажды момент, когда присвоить имение ближнего своего оказывается не только позволительно, но даже достойно похвалы, будь то израэлиты в Египте, англичане под сенью туч в своей влажной стране или вот, скажем, обитатели Восточного Берега, удирающие после битвы. Имея буланого в своем владении долее тридцати часов, я приобрел нечто вроде чуть ли не законного права на него и теперь уже начал смотреть на него как на свою собственность; убедившись впоследствии в его выносливости и иных добрых качествах, я должен был признать справедливость местной поговорки, гласящей, что «краденая лошадь хорошо везет».

Пожелав счастливо оставаться своим товарищам по поражению, которым собственные выдумки явно не помешали предаться безмятежному сну, я отправился в путь, едва стало светать. Стараясь избегать торных дорог и домов, я ехал легким галопом, делая миль по десять в час, до полудня; затем передохнул на маленьком ранчо, где накормил и напоил лошадь и подкрепил свои собственные силы ростбифом и горьким мате. И снова в том же темпе до темноты; к тому времени я покрыл расстояние миль в сорок и почувствовал, что голоден и устал. Я миновал несколько ранчо и усадебных домов, но остерегся обращаться туда в поисках приюта и все ехал и ехал; тем временем незавидное положение мое лишь усугублялось. Когда скоротечные сумерки сгустились до ночной темноты, я выехал на широкий проселочный тракт, ведущий, по моим предположениям, из восточной части страны в Монтевидео, и, увидав у дороги длинное низкое ранчо, в котором я по водруженному перед строением флагштоку распознал pulperia, то есть лавку, я решил позволить себе немного отдохнуть и подкрепиться, чтобы затем проехать еще милю или две и заночевать под звездами – и крыша надежная, и воздух свежий. Привязав лошадь к воротам, я прошел в крытую галерею, пристроенную к ранчо с одной стороны и отделенную от внутренних помещений стойкой или прилавком, снабженным, как водится, решеткой, сделанной из толстых железных прутьев и защищающей здешние сокровища – джин, ром и съестное – от посягательств подвыпивших и задиристых клиентов. Войдя в галерею, я тут же пожалел, что завернул в это место: у стойки стояла, куря и выпивая, добрая дюжина личностей довольно дикого вида. К несчастью для меня, они привязали своих лошадей в тени купы деревьев в стороне от ворот, и я, подъезжая, их не заметил. Однако, раз