Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

увлеченный своим кровожадным инстинктом, возьмет и вонзит-таки в меня свое оружие? Придется мне тогда подохнуть, как собаке, из-за своей чрезмерной осторожности даже не попытавшись использовать тот самый единственный шанс спастись бегством. Эти мысли сводили меня с ума, но я из последних сил старался соблюдать наружное спокойствие.

Ужин мой был завершен. Я начал ощущать необычную слабость и нервное возбуждение. Губы мои пересохли, меня мучила сильная жажда, очень хотелось выпить еще вина, но я решил не делать этого ни в коем случае: в моем возбужденном состоянии даже очень умеренное количество алкоголя могло затуманить мой разум.

– Сколько времени займет, чтобы ваш приятель вернулся с алькальдом? – спросил я наконец. Гандара ничего не ответил.

– Немалое время, – сказал один из остальных мужчин. – Мне, к примеру, недосуг ждать, когда он вернется. – И с этими словами ушел.

Один за другим стали расходиться и прочие, пока лишь двое, не считая Гандары, не остались в галерее. Но этот кровожадный негодяй все торчал передо мной, как тигр, подстерегающий свою добычу, или, скорее, как дикий кабан, скрежещущий зубами, исходящий пеной и готовый распороть своего соперника ужасными клыками.

В конце концов, отчаявшись в том, что алькальд действительно явится и освободит меня, я обратился к нему с такими словами.

– Друг, – сказал я, – если вы позволите мне говорить, я постараюсь убедить вас в том, что вы ошибаетесь. Я иностранец и понятия не имею, кто такой Санта-Колома.

– Нет, нет, – прервал он меня, угрожающе надавив острием ножа мне на живот, а потом резко отдернув свое оружие, будто собираясь вонзить его в меня. – Я знаю: ты мятежник. Если бы я думал, что алькальд не приедет, я бы сперва пропорол тебя ножом, а после перерезал бы тебе глотку. Это доброе дело – убить изменника-беляка, и если тебя отсюда не увезут связанного по рукам и ногам, тогда здесь ты должен будешь умереть. Что, ты хочешь сказать, что я не видел тебя в Сан-Пауло, что ты не был офицером у Санта-Коломы? Гляди, мятежник, я на этом кресте присягну, что я видел тебя там.

Не замедлив подтвердить слово делом, он поднес к губам рукоять своего оружия, чтобы поцеловать гарду, которая вместе с самой ручкой образовывала крест. Этот акт благочестия был первым допущенным им промахом и дал мне благоприятную возможность, представившуюся в первый раз за все время этого ужасного противостояния. Не успел он договорить, уверенность в том, что вот оно пришло, мое мгновение, молнией блеснула у меня в мозгу. В тот самый миг, как его слюнявые губы коснулись лобзаньем рукояти ножа, правая моя рука метнулась к моему боку и схватилась под пончо за рукоятку револьвера. Он увидел мое движенье и в один миг вернул рукоять ножа в прежнее ее положение. В следующую секунду его лезвие пронзило бы меня, но только эта секунда мне сейчас и требовалась. Я выстрелил из-под пончо прямо с пояса. Его нож, крутясь, упал на пол; сам он шатнулся, потом упал назад, тяжело рухнув наземь с глухим стуком. Я перескочил через его упавшее тело и не успел он еще распластаться на земле, как я уже был от него в нескольких ярдах; круто обернувшись на бегу, я обнаружил, что двое остальных ринулись вслед за мной.

– Назад! – выкрикнул я и направил револьвер на того из двух, кто был ко мне ближе.

Оба тотчас замерли.

– Мы не преследуем тебя, друг, – сказал один из них, – мы просто хотим отсюда убраться.

– Назад, или буду стрелять! – повторил я, и они отступили на галерею. Они только что стояли и равнодушно смотрели, как их приятель-головорез Гандара угрожал моей жизни, так что я был не шутя разгневан на них.

Я вспрыгнул на своего коня, но вместо того, чтобы тут же поскакать отсюда долой, несколько минут стоял у ворот, наблюдая за этими двумя. Они встали на колени около Гандары, один распахнул ему одежду, чтобы поглядеть на рану, другой держал горевшую неровным пламенем свечу у его пепельного-бледного лица, лица трупа.

– Он мертв? – спросил я.

Один из мужчин всмотрелся в лежащего и ответил:

– Похоже, что так.

– Тогда, – отозвался я, – дарю вам его тушу.

И, вонзив шпоры в бока моей лошади, я понесся прочь.

Иные читатели, после того что я только что рассказал, могут решить, что пребывание на Пурпурной Земле довело меня до известного одичания; счастлив доложить, что этого не случилось. Каков бы ни был у человека индивидуальный характер, человек, если на него нападают, всегда склонен дать отпор именно в том духе, в каком совершено нападение. Того, кто вышучивает его мелкие слабости, человек не станет честить «гробом повапленным», не станет называть распоследним подлецом, и тот же принцип годится, когда дело идет не о словесном, а о настоящем, в физическом смысле, сражении. Если французский джентльмен пошлет мне вызов, полагаю, мне следует выйти на бой, подкрутив усы, отвешивая поклоны до земли, рассыпаясь в любезностях и не переставая улыбаться; и выбирать рапиру я должен буду с приятнейшими чувствами вроде тех, что испытывает какой-нибудь сатирик, намереваясь написать какую-нибудь свою блистательную статейку и подбирая подходящее перышко с острым кончиком. С другой стороны, когда кровожадная скотина со свирепым взглядом и скрежещущими зубами порывается выпотрошить меня мясницким тесаком, инстинкт самосохранения выходит наружу во всей своей исконной, первоначальной, звериной простоте, преисполняя сердце мое такой неумолимой ярости, что мало мне пролить кровь своего врага, я жажду потом еще пинать и топтать ногами гнусную его тушу. Я сам себе не удивляюсь, говоря такие дикие вещи. Раз уж случилось с ним то, чего уже совершенно точно никак не поправишь, то ни тени сожаления о его гибели я не ощущал. Радость оттого, что я смог воздать ужасной карой этому кровожадному злодею, – вот единственное чувство, которое я испытывал, скача прочь, во мрак, и так велика была эта радость, что мне хотелось петь и орать во все горло, но такая несдержанность в выражении чувств показалась мне уж вовсе безрассудной.

Глава XXI

Свобода и грязь

В ночь после этого страшного приключения я неплохо отдохнул, хотя спать мне пришлось на голодный желудок (сардинки – это ведь все равно что ничего) и под чистым, широким небом, усыпанным неисчислимыми звездами. Когда же на другой день я продолжил свое путешествие, мне показалось, что «свет господень», как благочестивые жители Восточного Берега называют первую волну лучезарного сиянья, которым восходящее солнце заливает царство земное, никогда еще не доставлял столько радости