Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

уж я среди них оказался, план у меня оставался только один – скрыть свое беспокойство, вести себя со всей вежливостью, получить питье и закуски, на которые я рассчитывал, и затем утекать оттуда как можно скорее. Они уставились на меня довольно угрюмо, но на мое приветствие отвечали учтиво; подойдя к свободному углу стойки и положив на него левый локоть, я спросил хлеба, коробку сардин и бокал вина.

– Присоединяйтесь, господа, стол накрыт, – сказал я, но все они, поблагодарив, отклонили мое приглашение, и я приступил к поеданию своего хлеба и сардин.

Все собравшиеся, видимо, жили по соседству: обращались они друг к другу по-свойски, и разговор у них шел о каких-то любовных делах. Один из них, впрочем, скоро перестал участвовать в разговоре, потихоньку отделился от компании и встал чуть в стороне, прислонившись к стене в конце галереи, наиболее от меня отдаленном. Я начал особо внимательно наблюдать за этим человеком – было ясно видно, что я пробудил его интерес в чрезвычайной степени, и любопытство его мне не нравилось. На вид он был, без преувеличения, самый свирепый злодей, какого мне когда-либо выпадало несчастье встретить: к такому твердому мнению о его личности я пришел, даже еще не сведя с ним более близкого знакомства. Он был широкогрудый, среднего роста и производил впечатление человека физически очень сильного, руки свои он скрывал под полотняным пончо, а на голове у него была шляпа, так низко надвинутая на лоб, что из-под полей ее едва виднелись его глаза. Глаза эти были злобные, желтовато-зеленые и, казалось, то загорались, то тускнели, то вновь загорались, но ни на единый миг они не отводили своего взгляда от моего лица. Черные волосы его свисали на плечи, носил он также торчавшие щеткой усы, не скрывавшие жестокой складки его рта, а бороды не было, и виден был голый подбородок, широкий и смуглый. И пока он стоял там, следя за мной, весь он был недвижен, как бронзовое изваянье, единственно двигались иногда его челюсти. Время от времени он будто скрежетал зубами, а затем шлепал губами два или три раза, и при этом пенистая слизь тошнотворного вида накипала в углах его рта.

– Гандара, ты что не пьешь? – спросил, оборотясь к нему, один из гаучо. Он чуть тряхнул головой, не говоря при этом ни слова и не отрывая глаз от моего лица, и заговоривший с ним человек усмехнулся и возвратился к общей беседе.

Долгое, упорное, выматывающее душу разглядыванье, которому этот свирепый негодяй меня подверг, вдруг прервалось самым неожиданным образом… Как молния сверкнул длинный и широкий клинок, до тех пор скрытый у него под пончо, один кошачий прыжок, и мой противник – предо мной, а острие его ужасного оружия касается моего пончо, целя прямо мне под ложечку.

– Не двигаться, мятежник, – сказал он хрипло. – На волосок двинешься, и тебе конец.

Остальные прервали разговор и наблюдали за нами не без интереса, но не пытаясь вмешаться и ничего не говоря.

Меня будто электрическим разрядом прошило, но в следующий же миг я был спокоен – и никогда на самом деле я не чувствовал себя более спокойным и собранным, чем в этот страшный момент. Сработал благой инстинкт самосохранения, каким наделила нас природа; самые хилые, самые робкие из людей обладают им в той же степени, что и самые сильные и самые храбрые, равно как слабым, преследуемым диким животным он присущ в той же мере, что и лютым, кровожадным хищникам. Это спокойствие не нужно призывать, оно само нисходит на нас, когда внезапно, вопреки всяким ожиданиям, смерть встает перед нами и смотрит нам прямо в лицо; и голос этого спокойствия говорит нам, что у нас есть лишь один ничтожный шанс, и, если мы предпримем опрометчивую попытку бежать или хотя бы выкажем малейшие признаки волнения, этот шанс будет упущен.

– Я не собираюсь двигаться, приятель, – сказал я, – но позвольте поинтересоваться, почему вы на меня нападаете.

– Потому что ты мятежник. Я видел тебя раньше, ты один из офицеров Санта-Коломы. Стой тут, и этот нож будет тебе сторожем, пока тебя не арестуют, иначе от этого же ножа ты тут и умрешь.

– Вы совершаете ошибку, – сказал я.

– Соседи, – сказал он, обращаясь к остальным, но при этом не отводя глаз от моего лица, – не свяжете ли вы руки и ноги этому человеку, а я покамест постою так, чтобы не смог он вынуть какое-нибудь оружие, которое он, может быть, прячет у себя под пончо?

– Мы не затем сюда пришли, чтобы арестовывать путников, – возразил один из мужчин. – Пусть он мятежник, нам нет до того дела. И может статься, ты ошибаешься, Гандара.

– Ну уж нет, ничуть я не ошибаюсь, – возразил он. – Ему не удрать. Я его видел в Сан-Пауло вот этими самыми глазами – разве они меня когда-нибудь обманывали? Если вы отказываетесь сами мне помочь, пусть один из вас отправляется к алькальду на дом и скажет ему, чтоб прибыл сюда без промедления, а я тут побуду на страже.

После краткой дискуссии один из мужчин вызвался отправиться к алькальду и известить его. Когда он отбыл, я сказал:

– Друг мой, могу я закончить свой ужин? Я голоден и только приступил к еде, когда вы вытащили свой нож и наставили его на меня.

– Ладно, ешь, – сказал он, – только руки держи, как следует, чтоб я видел их все время. Вдруг у тебя на поясе оружие.

– Нет у меня ничего, – сказал я, – я человек безобидный, и оружие мне без надобности.

– Язык для того и сделан, чтобы врать, – возразил он, и надо признать, довольно справедливо. – Увижу, что опускаешь руку под стойку – вспорю тебе живот. Вот тогда посмотрим, как ты свою пищу усваиваешь.

Я принялся есть и запивать еду вином, все время под неотрывным взором этих злобных глаз, а остро наточенное лезвие по-прежнему касалось моего пончо. На лице его теперь было жуткое выражение омерзительного возбуждения, он все чаще скалился и скрежетал зубами, и пенистая слизь постоянно капала из углов рта ему на грудь. Я старался не глядеть на нож, потому что страшное желанье вырвать его у него из рук то и дело поднималось во мне. Желанье это было силы почти неодолимой, но я понимал, что даже малейшая попытка бежать будет для меня фатальной, потому что парень совершенно очевидно жаждал моей крови и только и ждал повода, чтобы воткнуть в меня нож. А что, думал я, если он, утомленный ожиданьем и