Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

моему взору и земля никогда не была свежей и прекрасней: повсюду трава и кустарники увешаны были соткавшимся за ночь сверкающим кружевом, искрящимся бессчетными алмазами росы. Жизнь в это утро показалась мне так хороша, что сердце мое смягчилось, и, вспоминая кровожадного злодея, который накануне этой жизни угрожал, я почти жалел о том, что он теперь, скорей всего, никогда уже не увидит и не услышит, как природа возносит хвалу творцу на чудном своем празднестве. Еще до полудня я подъехал к большому, крытому тростником дому, возле которого росли купы тенистых деревьев; дом был окружен живой кустарниковой изгородью, тут же были выгорожены загоны для овец и коров.

Голубой дымок мирно вился над трубой, белые стены поблескивали сквозь древесную тень – ибо ранчо это могло похвастаться дымовой трубой и белеными стенами; картина эта манила усталый мой взгляд с неодолимой силой. Как было бы славно, думал я, сначала как следует позавтракать, а потом предаться в теньке долгой сиесте; но – увы! – разве не грозили мне мщением ужасные призраки политического преследования? Так и не дождавшись от меня ясных распоряжений, сворачивать сюда или нет, лошадь моя потрусила прямо к дому, поскольку лошадь всегда чувствует, когда всадник ее пребывает в сомненьях, и в таких обстоятельствах никогда не упускает случая подать ему свой совет. Мне повезло, что в тот момент я снизошел этот совет принять. «Во всяком случае, попрошу хотя бы воды напиться, а заодно погляжу, что тут за люди», – думал я, и спустя считаные минуты уже стоял у ворот, став предметом неприкрытого любопытства полудюжины ребятишек, возрастом примерно лет от двух до тринадцати, которые, широко раскрыв глаза, вовсю таращились на меня. Лица у всех были чумазые, у самых младших и ноги были не чище: единственной одеждой им служили короткие рубашонки. Те, что постарше, в дополнение к рубашкам носили нечто вроде штанов, прикрывавших им ноги до колена; далее степень одетости прогрессировала, и самый старший мальчик был выряжен в родительские обноски, что, в сравнении с той малостью, что облекала остальных, выглядело уже почти шикарно. Я спросил у подростка кружку воды, утолить жажду, и огня, прикурить сигару. Он убежал в кухню, а может быть, в жилую комнату, и скоро снова появился, но не вынес мне ни того ни другого.

– Папита зовет вас войти, выпить мате, – сказал он.

Я спешился и с непринужденным видом человека, непричастного к каким бы то ни было политическим дрязгам, вступил в просторную кухню. Над очагом висел огромный котел, и в нем на сильном огне варилось сало; у очага с черпаком в руке сидела, вся в поту, женщина лет тридцати, тоже вида весьма сального. Она была занята снятием накипи с кипящего сала; снятую пену она швыряла в огонь, который при этом вспыхивал с бешеным весельем и, громко треща, требовал еще; женщина с головы до ног буквально купалась в сале – несомненно, более засаленной личности мне видеть не приходилось. Разобрать, какого цвета у нее кожа, в данных обстоятельствах было непросто, но у нее были прекрасные большие глаза, я бы сказал, глаза Юноны, а в складке ее губ безошибочно читалось добродушие: отвечая на мое приветствие, она улыбнулась. Муж ее сидел на глинобитном полу, прислонясь к стене и вытянув перед собой босые ноги, на коленях у него лежала громадная подпруга, шириной по меньшей мере дюймов двадцать, сделанная из недубленой кожи чистейшей белизны; на эту подпругу он прилежно, с помощью нити из черной кожи, наносил рисунок, изображающий охоту на страусов. Это был невысокий, широкоплечий человек, с острым взглядом голубых глаз, сильно курносый, у него были рыжеватые с проседью волосы и того же оттенка жесткие, щетинистые бакенбарды и усы.

На нем была синяя клетчатая рубашка, вместо чирипа тело его обматывало нечто вроде шали, а на голове его был повязан красный хлопчатобумажный платок – обычный наряд местных поселян. Отрывистым лающим голосом он гаркнул мне свое «Buen dia» и предложил присесть.

– В такой час холодную воду пить вредно, – сказал он. – Выпьем мате.

В голосе его было столько хриплой картавости, что я сперва решил, что он либо иностранец, либо родом из какой-нибудь области Восточного Берега, соответствующей нашим Дарему или Нортумберленду.

– Спасибо, – отвечал я, – мате всегда попить приятно. В чем другом, а в этом отношении я человек ваш, восточный. – Мне хотелось, чтобы всякий, с кем я повстречаюсь, сразу понимал, что я не здешний.

– Верно, друг мой, – сказал он. – Мате – самое лучшее из всего, что только есть в этой стране. Что же до людей, их и выбранить – много чести будет.

– Как вы можете говорить такое? – возразил я. – Положим, вы иностранец, но жена-то ваша уж точно с Востока.

Юнона сального котла улыбнулась и подбросила в огонь полный черпак жира; огонь взревел; это могло сойти за аплодисменты.

Он пренебрежительно махнул рукой, в которой держал шило, свой рабочий инструмент.

– Верно, друг, это так, – ответил он. – Бабы, как коровы рогатые, на всем свете одинаковы. Каких ни возьми – всем им одна цена, в Америке, в Европе, в Азии. Это нам известно. Я говорю о мужчинах.

– Вряд ли вы к женщинам справедливы. La mujer es un angel del cielo – Женщина – ангел небесный, – возразил я, цитируя старую испанскую песню.

Он отозвался коротким лающим смешком:

– Это под гитару славно поется.

– Кстати, о гитарах, – проговорила женщина, в первый раз обратившись ко мне, – пока мате будет готовиться, может, вы споете нам балладу? Гитара как раз сзади вас лежит.

– Сеньора, я на ней не играю, – отвечал я. – Англичанин является на свет, лишенный обычного для людей других наций желания быть приятным тем, кто ему встретится на пути; поэтому он не дает себе труда выучиться играть на музыкальных инструментах.

Маленький человечек воззрился на меня. Затем неторопливо высвободился из-под подпруги, отложил в сторону нитки, инструменты, встал, подошел и протянул мне руку.

Я едва не засмеялся, глядя на его степенную манеру. Приняв протянутую мне руку, я сказал:

– Что я теперь должен сделать?

– Пожмите ее, – ответил он. – Мы с вами соотечественники.

Вслед за сим мы некоторое время в молчании весьма энергично трясли друг другу руки; жена его тем временем смотрела на нас, улыбаясь и продолжая помешивать в котле сало.

– Женщина, – сказал он, оборотившись к ней. – Брось ты этот жир до завтра. Пора подумать о завтраке. Есть в доме баранина?

– С пол-овцы – не больше, – ответила она.

– На раз поесть хватит, – сказал он. – Так,