Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Всего лишь день тому назад я с насмешливым изумлением смотрел, как эта женщина, разгоряченная, вся в сале, сидит за своей работой, и это ей я придумал прозвище «Юнона сального котла»! А теперь, после знакомства, продолжавшегося от силы восемнадцать часов, я ее в самом деле, как ни удивительно, поцеловал – ее, жену, мать шестерых детей, и она простилась со мной с дрожью в голосе и с увлажнившимися глазами! Знаю, никогда мне не забыть этих глаз, глядящих в мои глаза и полных нежного сочувствия, ласковой, чистой симпатии; всю мою жизнь я буду вспоминать Канделарию и любить ее как сестру. Могла ли бы хоть одна-единственная женщина в моей родной ультрацивилизованной и всячески блюдущей приличия стране внушить мне подобные чувства за такой краткий промежуток времени? Думаю, что нет. О цивилизация, ты, с миллионом твоих условностей, с ханжеской чопорностью, иссушающей душу и тело, с показной воспитанностью, которой ты требуешь от малых сих, когда они бредут в церковь в лучших своих черных одеяниях, с твоей неестественной тягой к опрятности, с твоей лихорадочной погоней за комфортом, которая сердцу комфорта не дает, не ошибка ли ты вся, вместе взятая? Эта мысль пришла мне в голову благодаря Канделарии и Джону Каррикфергюсу, этому веселому беглецу из твоих, цивилизация, объятий. Ах, конечно, все мы понапрасну гонимся за счастьем, и все не по тому пути. Счастье было нам дано однажды, оно принадлежало нам, но мы с презрением от него отвернулись, ибо это было всего лишь старое, заурядное, незамысловатое счастье, которое природа дарит всем своим детям, и мы бросились прочь от него, на поиски иного счастья, более роскошного, более грандиозного, которое, как заверил нас некий выдумщик – то ли Бэкон, то ли какой-то другой, – мы должны отыскать. Нам, дескать, надо лишь покорить Природу, выведать ее секреты, сделать ее своей послушной рабыней, и вот тогда земля станет Эдемом, каждый мужчина – Адамом, каждая женщина – Евой. И вот мы смело двинулись в поход, и все идем и идем, и покоряем Природу, но какое уныние нами овладело, как нам тоскливо, как мы утомлены! Прежняя радость жизни и веселье сердца исчезли, хотя мы и делаем иногда краткий, на несколько мгновений, перерыв в своем бесконечном форсированном марше, чтобы понаблюдать за трудами какого-нибудь жалкого механика, бьющегося над созданием вечного двигателя, и потешить себя, немножечко похихикав, слегка холодно позубоскалив на его счет.

Глава XXII

Корона из крапивы

После того как я оставил дом Джона и Канделарии, обитель вольности и любви, ничего, заслуживающего упоминания, со мною не произошло до того самого момента, когда я почти уже достиг желанного пристанища Ломас-де-Роча, места, которого в итоге мне так и не суждено было увидеть, разве что с большого расстояния. Сияющий день, исключительный даже для климата здешних мест, где погожие дни обычны, клонился к вечеру, до захода солнца оставалось часа два, когда я свернул с дороги, чтобы взобраться на холм, у которого была очень протяженная верхушка в виде гребня, с одной стороны обрывистая; холм выглядел как последняя вершина горной гряды, стоящая как раз в том месте, где гряда исчезает, переходя в плоскую равнину; только в данном случае самой гряды не существовало. Одинокий этот холм был покрыт росшей пучками, жесткой, как проволока, желтой травой и редким кустарником, а у самой вершины из земли торчали большие плиты песчаника, напоминая стоящие на каком-нибудь старинном сельском церковном дворе могильные камни, с которых время и непогода стерли все надписи. С этого возвышения, подымавшегося футов на сто над равниной, я собирался оглядеть округу – и я сам, и лошадь моя устали и проголодались, и я боялся, что не успею подыскать место для отдыха, как спустится ночь. Волнистая поверхность простиравшейся предо мной бескрайней равнины уходила вдаль, к океану, которого, однако, отсюда еще не было видно. Необъятный купол кристаллически прозрачных небес не пятнало ни малейшее облачко, царившие в атмосфере спокойствие и ясность казались почти сверхъестественными. По голубому отблеску водной поверхности на расстоянии многих лиг к юго-востоку от меня я распознал озеро Роча; на западном горизонте нечетко виднелось как бы голубоватое нагромождение облаков, увенчанное жемчужными пиками. Это были, однако, не облака, а горная цепь с таинственным названием Cuchilla de las Animas – Обитель Духов. Наконец, как тот, кто, наглядевшись в бинокль, прячет его в карман, я перестал всматриваться в беспредельные пространства и обратил взор к тому, что находилось от меня в непосредственной близости. Вниз по склону холма, ярдах в шестидесяти от точки, где я находился, рос темно-зеленый карликовый кустарник, каждый кустик в бестревожно-ясном солнечном свете казался как бы вытесанным из цельной малахитовой глыбы; кусты были усыпаны палево-пурпурными трубчатыми цветами, обычными для семейства пасленовых, и над ними вились в поисках пропитания шмели. Именно шмелиное гуденье, отчетливо доносившееся до моего слуха, привлекло мое внимание к этим кустам; ибо так покоен был воздух, что на этом расстоянии в шестьдесят ярдов два человека могли запросто разговаривать друг с другом, не повышая голоса. Гораздо ниже, ярдах в двухстах от кустов, стоял на земле луневый ястреб, терзая какую-то пойманную им добычу; он насыщался в свойственной ястребам дикой, подозрительно-оглядчивой манере, с долгими паузами между двумя клевками. А над лунем парил бурый сокол-мильваго, птица, по своим повадкам похожая на грифа, живущая тем, что прихватывает за другими недоеденные остатки. Завидуя чужой удаче и боясь, что ему может не достаться ни крошки, ни перышка с этого пиршества, сокол докучал луню, то и дело пикируя на него со злобными криками и громко хлопая крыльями. При каждом низвержении надоеды-сокола лунь методически пригибал голову, а затем снова принимался терзать свою жертву, испытывая все те же неудобства и соблюдая те же предосторожности. Еще дальше, в ложбине, идущей у подножия холма, извивалась речушка, настолько заросшая водяной травой и другими растениями, что собственно воды совсем не было видно; сверху ложбина выглядела как ярко-зеленая змея длиною в мили, лежащая, греясь на солнышке. На берегу речки, в ближайшей ко мне точке, сидел, склоняясь над небольшой заводью, старик и, по всей видимости, умывался, а позади него стояла, терпеливо свесив голову, его лошадь и время от времени отмахивалась хвостом от мух. Далее, на расстоянии с милю, стояло жилое строение, по виду старый усадебный дом, в окружении больших тенистых деревьев, росших поодиночке либо беспорядочно