Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

ее узнал – она теперь была не просто умыта и переодета в чистое, но по-настоящему хороша: овальное лицо яркого оливкового цвета, хорошо прибранные черные волосы, темные глаза, светящиеся любовью и нежностью. На ней теперь было белое платье из мериносовой шерсти с затейливым красно-коричневым узором; концы белой шелковой косынки скреплялись на шее золотой брошью. Приятно было на нее смотреть, и, заметив мои восхищенные взгляды, она залилась краской, садясь за стол, потом засмеялась. Завтрак был превосходен. Для начала запеченная баранина, затем цыплята, тушенные с рисом и обязанные своим благоуханьем и цветом красному испанскому перцу, pimenton. Птица, вареная, жареная ли, к которой мы привыкли у себя в Англии, кажется безвкусной в сравнении с тем изысканным блюдом, guiso de polio, которое вам подадут в любом ранчо на Восточном Берегу. Позавтракав, мы еще с час сидели, щелкая орешки, попивая вино, покуривая сигареты и развлекая друг друга всякими занятными историями, и сомневаюсь, что во всем Уругвае были в то утро три более довольных жизнью человека, чем презревший все шотландское шотландец Джон Каррикфергюс, его жена, чуждая всякому долдонству местная уроженка, и их гость, накануне вечером впервые в жизни застреливший человека.

После завтрака я расстелил пончо на сухой траве под деревом, чтобы поспать во время сиесты. Отдых мой был долгим, а проснувшись, я с удивлением увидал сидящих подле меня на травке хозяина и хозяйку: он вновь был занят украшением подпруги, у нее в руке была чашка с мате, а рядом стоял чайник с горячей водой. Когда я открыл глаза, мне показалось, что она вытирает свои.

– Проснулись наконец! – воскликнул дон Хуан приветливо. – Давайте, выпейте мате. Взгляните-ка, жена моя только что всплакнула.

Она сделала жест, чтобы он угомонился.

– Ну почему же не говорить об этом, Канделария? – сказал он. – Чем это повредит? Видите ли, жена моя считает, что вы побывали в переделке, что вы из тех, кто был с Санта-Коломой, и теперь в бегах, чтобы спасти свою глотку.

– Почему она так решила? – спросил я в некотором смущении и страшно удивленный.

– Как! Вы разве женщин не знаете? Вы ничего не сказали о том, где вы были, – стало быть, соблюдали осторожность. Это во-первых. Потом, когда мы заговорили о восстании, вы смутились – и ни словом об этом не обмолвились. Вот вам еще одно доказательство. У вас на пончо – вот на этом самом – видны два больших пореза. Я говорю: «Разорвал о колючки». А она: «Это от сабли». Мы как раз об этом спорили, когда вы проснулись.

– Она верно догадалась, – сказал я, – и мне стыдно за себя, что я вам сразу не сказал. Но отчего ваша жена заплакала?

– Женщины есть женщины, – отвечал он, махнув рукой. – Всегда готовы поплакать над побитыми – вот у них и вся политика.

– Разве я не говорил вам: женщина – ангел небесный, – возразил я; потом взял руку его жены и поцеловал. – В первый раз в жизни я целую руку замужней женщины, но муж такой жены слишком умен, чтобы ревновать.

– Ревновать, ха-ха! – засмеялся он. – Вы окажете мне еще больше чести, если поцелуете ее в щеку.

– Хуан, ну что ты говоришь! – воскликнула она, нежно шлепнув его по руке ладонью.

Затем, пока мы пили мате, я рассказал им историю моей военной кампании, найдя при этом необходимым слегка отклониться от строгой правды, когда излагал мотивы моего присоединения к повстанцам. Он согласился, что, действительно, самый лучший план – ехать в Рочу и подождать там, пока мне доставят паспорт, прежде чем направиться в Монтевидео. Но мне не позволили покинуть их в тот же день; и пока мы беседовали за чашкой мате, Канделария искусно зашила предательские дыры на моем пончо.

Вторую половину дня я провел в компании ребятишек; плутишки оказались очень смышлеными и забавными. Я нес им всяческую чушь и небывальщину, с ходу мною сочиненную, и сам слушал истории обо всяких их приключениях – про поиски птичьих гнезд, про охоту на броненосца и прочее в том же роде. Потом поужинали, после ужина дети произнесли положенные молитвы и отправились на покой, а мы еще курили, пели песни без аккомпанемента, и счастливый этот день я завершил, погрузившись в сон на мягкой, чистой постели.

Я предупредил их, что собираюсь с ними проститься на другой день на рассвете. Когда я проснулся, день уже занялся; поспешно одевшись и выйдя наружу, я увидал, что моя лошадь стоит у ворот, уже оседланная, а рядом с нею еще три оседланных лошади. В кухне я застал дона Хуана, его жену и двоих старших мальчишек; они пили свой ранний мате. Хозяин мой сказал мне, что он уже час как на ногах и только ждал, чтобы пожелать мне благополучного путешествия, прежде чем отправиться собирать свой скот. Он тут же пожелал мне доброго пути и вышел со своими двумя мальчуганами, оставив меня отведать яиц-пашот и кофе – вполне английский завтрак.

Позавтракав, я поднялся и поблагодарил добрую сеньору за гостеприимство.

– Одну минуту, – сказала она, когда я уже подал ей руку напоследок, и, достав из-за пазухи маленький шелковый мешочек, протянула его мне. – Мой муж дал мне разрешение подарить вам это на прощанье. Подарок очень маленький, но, поскольку вы в такой беде и нет с вами рядом никого из ваших друзей, может быть, он вам сгодится.

После всего их дружеского со мною обхождения взять у нее еще и деньги я никак не хотел, и, когда она положила кошелечек мне на ладонь, я не стал его брать, а продолжал стоять с кошельком на раскрытой руке.

– А если я скажу вам, что не могу это принять… – начал я.

– Тогда вы очень меня обидите, – ответила она. – После тех добрых слов, что вы говорили вчера, вы так не поступите.

Я не мог ей отказать, но, спрятав кошелек, взял ее руку и поцеловал.

– Прощайте, Канделария, – сказал я, – ради вас я готов полюбить вашу страну и раскаяться во всех резких словах, когда-либо мною про нее сказанных.

Ее рука все еще оставалась в моей руке; она стояла, улыбаясь, и, казалось, не считала, что последнее слово уже сказано. Тогда, глядя на нее, такую милую, нежную, и вспомнив, что мне накануне сказал ее муж, я наклонился и поцеловал ее в щеку и в губы.

– Прощайте, друг мой, и Бог вам в помощь, – сказала она.

Когда мы расставались, мне почудилось, что на глазах ее были слезы, но я не мог видеть ясно,