Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Потом он выпустил мою руку и, дрожа, рухнул со стоном обратно в кресло. Глаза его сомкнулись, все тело его тряслось; он выглядел как человек, только что очнувшийся от эпилептического припадка; затем он, казалось, погрузился в сон. Тем временем уже почти совсем стемнело, солнце зашло уже некоторое время тому назад, и для меня было огромным облегчением увидеть снова донью Деметрию, как привидение скользнувшую в комнату. Она коснулась моей руки и прошептала:

– Идемте, сеньор, он теперь уснул.

Я вышел вслед за нею на свежий воздух – никогда прежде не казался он мне таким свежим; и тут, оборотясь ко мне, она поспешно прошептала:

– Запомните, сеньор: то, что вы рассказали мне, – тайна. Ни слова об этом больше здесь никому.

Глава XXIII

Красный флаг победы

Засим она отвела меня на кухню, находившуюся в другом конце дома. Это была одна из тех просторных, старомодных кухонь, которые все еще можно встретить в некоторых усадебных домах, построенных в колониальные времена, и в которых очаг приподнят над полом на фут или два и занимает место во всю ширину комнаты. Кухня была большая и скудно освещенная со двора, стены и потолочные балки за сто лет почернели от дыма и щедро были увешаны гирляндами закопченной паутины; но сильный огонь весело горел в очаге, а перед ним стояла высокая, сухопарая женщина, занятая варкой ужина и приготовленьем мате. Это была Рамона, старая служанка этого поместья. Тут же находился мой знакомец со спутанными локонами, которые ему, похоже, удалось-таки расчесать, ибо теперь они свисали ему на спину в относительном порядке, напоминая обычные женские распущенные волосы. У огня сидел еще один человек, на вид ему можно было дать и двадцать пять, и сорок пять лет; думаю, в венах его текла значительная примесь индейской крови; у него было одно из тех гладко обтянутых кожей, смуглых, бесстрастных лиц, которые мало меняются с течением времени. Он был низкорослый, жилистый, носил маленькие иссиня-черные усики, но ни бакенбард, ни бороды не имел. Кажется, в этом доме он был лицом значительным, и, когда моя вожатая представила его мне как «дона Иларио», он поднялся на ноги и приветствовал меня с глубоким поклоном. Несмотря на его сугубую почтительность, я сразу, с первого взгляда, почувствовал к нему недоверие, потому что его маленькие бдительные глазки потихоньку, но неотступно следили за мной, а стоило мне ответить ему взглядом на взгляд, он тут же отводил глаза: казалось, он просто не способен открыто посмотреть вам в глаза. Мы выпили мате и немножко поговорили о том о сем, но простецкого общения не получилось. Донья Деметрия, хоть и сидела с нами, вряд ли вставила хоть слово в разговор, а длинноволосый мужчина – как оказалось, его звали Сантос и он был единственным пеоном в имении – только курил сигареты, потягивал мате и все время хранил полное молчание.

Старая костлявая Рамона наконец управилась с ужином и пошла накрывать на стол; мы последовали за ней из кухни в большую жилую комнату, где я уже побывал накануне, и уселись вокруг маленького стола: эти люди, хоть и пребывая, что было совершенно очевидно, в сильной нужде, принимали пищу по всем правилам цивилизованного обихода. Во главе стола сел пылкий седовласый старец, пристально воззрившийся на нас своими запавшими глазами, как только мы вошли. Приподнявшись в своем кресле, он жестом показал мне, чтобы я сел подле него, а затем, обратившись к дону Иларио, севшему напротив, сказал:

– Это мой сын, Калисто, он только что вернулся с войны, а там, как вам известно, он весьма отличился.

Дон Иларио поднялся и отвесил поклон. Деметрия села на противоположном конце стола, а Сантос и Рамона заняли два оставшихся места.

К моему большому облегчению, настроение старика, кажется, переменилось; похоже, диких вспышек, наподобие той, свидетелем которой мне пришлось быть нынче вечером, больше ожидать не приходилось; он лишь по временам останавливал на мне свой безумный горящий взор, и каждый раз мне становилось сильно не по себе. Ужин начался с супа, мы покончили с ним в полном молчании; и все время, пока мы ели, неугомонный взгляд дона Иларио то и дело перебегал с одного лица на другое; Деметрия, бледная и явно чувствовавшая себя не в своей тарелке, все время прятала глаза.

– Что, у нас сегодня вечером не будет вина, Рамона? – спросил старик ворчливо, когда старуха поднялась, чтобы унести тарелки из-под супа.

– Хозяин не приказывал мне, чтоб я поставила вино на стол, – резко возразила она, и в ее тоне прозвучало какое-то не только не прикрытое, но почти оскорбительное пренебрежение.

– Что это значит, дон Иларио? – сказал старик, поворачиваясь к соседу. – Мой сын только что вернулся после долгого отсутствия, неужто даже ради такого случая у нас на столе не будет вина?

Дон Иларио с вялой улыбкой на губах извлек из кармана ключ и молча передал его Рамоне. Та поднялась из-за стола, что-то невнятно бормоча, и пошла открывать буфет, откуда достала бутылку вина. Потом, обойдя вокруг стола, налила по полбокала всем, кроме себя и Сантоса, который, судя по безразличному выражению его лица, ничего такого и не ожидал.

– Нет-нет, – сказал старый Перальта, – дай и Сантосу вина, и себе тоже налей бокал, Рамона. Вы оба были мне добрыми, верными друзьями и нянчились с Калисто во младенчестве. Будет справедливо, чтобы и вы выпили за его здоровье и отпраздновали с нами его возвращение.

Она с готовностью подчинилась; Сантос осклабился, и рубленые черты его лица чуть смягчились, когда он тоже получил свою долю пурпурной жидкости (сомневаюсь, действительно ли это был сок виноградной лозы), каковая, как говорится, возвеселяет сердца человеков.

Чуть погодя старый Перальта поднял свой бокал и вперился в меня своими горящими, безумными глазами.

– Калисто, сын мой, пьем за твое здоровье, – сказал он, – и да падет гнев Господа всемогущего на врагов твоих, и да лежат тела их там, где они будут повержены, пока не пожрут плоть их хищные птицы и не втопчет скот во прах кости их; и да примут души их муку в вечном огне.

Все молча поднесли бокалы к губам, но, когда снова поставили их на стол, я заметил, что кончики усов Иларио были приподняты как бы от легкой усмешки, в то время как Сантос причмокнул губами в знак полученного удовольствия.

После этого жуткого тоста никто за столом больше не произнес ни слова. В тягостном молчании мы поглощали поставленное перед нами