Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Когда она ушла, я закурил сигару. Ночь потеряла свой призрачный характер, и мои фантастические наваждения рассеялись. Я снова вернулся в мир мужчин и женщин и не в состоянии был думать ни о чем, кроме того, как бесчеловечно жестоки могут быть люди друг к другу и какую безмерную боль молча выносит столько сердец на этой Пурпурной Земле. Единственная тайна оставалась нераскрытой в этом гибельном имении, и этой тайной был дон Иларио, который держал вино взаперти, которого Рамона с горькой иронией назвала хозяином и который счел необходимым принести мне тысячу извинений за то, что нынче вечером лишил меня своего драгоценного общества.

Глава XXIV

Тайна зеленой бабочки

Я провел несколько дней в имении семейства Перальта, которое как бы считалось скотоводческим хозяйством, но где сейчас на самом деле скота не было ни единой головы и царило полное запустенье; в округе его называли попросту Estancia или Campos de Peralta, то есть усадьба Перальта или земли Перальта. И такими тоскливыми показались мне эти дни, и такая тревога меня одолевала, когда я думал о том, не случилось ли чего с Пакитой там, в Монтевидео, что я не раз уже был готов бросить эту затею с паспортом, который дон Флорентино пообещал для меня достать, не дожидаться уже, когда прибудет этот фиговый листок, и очертя голову пуститься в дорогу. Однако благоразумным советам Деметрии всякий раз удавалось одержать верх, и отъезд мой со дня на день откладывался. Я находил единственную радость от пребывания в этом доме, теша себя надеждой, что мое посещение внесло какое-то приятное разнообразие в печальную, монотонную жизнь моей кроткой хозяйки. Ее трагическая история пробудила в моем сердце чувство глубочайшего сострадания, и чем лучше я день ото дня ее узнавал, тем сильнее я ее уважал, тем выше ценил за ее целомудренный нрав, за ее благородный, самоотверженный характер. Несмотря на безотрадное уединение, в котором она прозябала, не видя никакого общества, кроме единственно составлявших ей компанию старых слуг, с их привычкой к примитивному обиходу, в обращении ее не было ни малейшего следа деревенской грубости. И тут надо отметить, что свидетельство такого рода относится не к одной только Деметрии, поскольку большинству здешних леди – едва ли не всем женщинам испанской крови, с коими свела меня судьба, – присущи врожденный такт и полное достоинства обхождение, которые в родной нашей стране можно надеяться встретить лишь у женщин, занимающих высокое положение в обществе. Когда мы вместе со всеми сидели за столом или пили мате на кухне, она неизменно бывала молчалива, и тень неизбывной тайной тревоги лежала на ее лице; но если мы оставались вдвоем или когда с нами были лишь старый Сантос и Рамона, облако ненадолго рассеивалось, взгляд ее светлел, и улыбка, редкая гостья, чаще появлялась у нее на губах. По временам, за разговором, она почти воодушевлялась и с живым интересом слушала то, что я рассказывал ей о большом мире, который был ей совсем неведом, и сама смеялась над своим собственным невежеством относительно вещей, известных всякому городскому ребенку. Когда на кухне случались у нас такие приятные беседы, двое старых слуг сидели, не отрывая глаз от лица своей госпожи, и просто-таки таяли от восхищения. Они, без сомнения, считали ее существом совершеннейшим из всех, когда-либо сотворенных; и хотя в их простодушном преклонении была, конечно, курьезная сторона, но чем лучше я узнавал Деметрию, тем меньше я ему удивлялся. Они напоминали мне двух верных псов, которые неотрывно наблюдают за лицом обожаемого хозяина и в выражении глаз которых – радостном или грустном – без труда читается, как сопереживают они любому его настроению. Что до старого полковника Перальты, он больше не причинял мне никакого беспокойства; с того первого дня он ни разу со мной не заговорил, вряд ли он даже замечал мое присутствие; исключением было лишь церемонное приветствие, которого он меня удостаивал всякий раз, когда мы встречались за столом. День его протекал между покойным домашним креслом и плетеной камышовой скамеечкой, которую ставили для него в тени деревьев: там он сидел часами, склонившись вперед и опершись на палку; его неестественно горящие глаза, казалось, смотрели на все окружающее с острым, осмысленным интересом. Но он не произносил ни слова. Погруженный в яростные свои мечты, он все ждал, когда вернется его сын. Подобно птице, занесенной ветром далеко над бурным морем и скитающейся по воздуху над волнами, его дух блуждал в прошлом, полном исступления и бедствий, – в том полустолетии яростной борьбы и кровавых войн, в которых он играл такую видную роль. А может быть, иногда мечты его уносились скорее не в прошлое, а в будущее – в то блистательное будущее, когда Калисто, чьи кости лежали ныне в каком-нибудь горном ущелье или на болотистой равнине, увитые ползучими растениями, воспрянет и с победою вернется с войны.

Мои разговоры с Деметрией и без того были нечастыми, а вскоре они и вовсе прекратились, ибо дон Иларио, нарушитель нашей гармонии, всегда оказывался рядом, вежливый, вкрадчиво-смиренный, сугубо предупредительный, но никак не тот человек, с кем возможны задушевные отношения. Чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне нравился; и хотя, как уже известно читателю, у меня нет предубеждения против змей; напротив, я уверен, что наше издревле бытующее отношение к этим интересным созданиям нашей общей матери-природы совершенно к ним несправедливо, но, чтобы описать этого человека, я не нахожу ничего лучшего, чем сравнить его со змеей. Где бы мне ни случилось находиться, он как бы невзначай оказывался в том же самом месте, будто проскользнув на змеином своем брюшке под прикрытием бурьяна и затем внезапно, ни с того ни с сего, явившись предо мной. Что-то от холоднокровного, коварного, ядовитого пресмыкающегося было в его повадке. Эти его беглые взгляды, беспрестанно исподтишка вас преследующие и с приводящей вас в замешательство быстротой ускользающие от ответного взора, напоминали не пристальный, неподвижный, каменно-холодный взгляд лишенных век змеиных глаз, но скорее маленький трепещущий раздвоенный язычок, который высунется, мелькнет, скроется и снова мелькнет, но ни на миг не остается в покое. Кто был этот человек и что он тут делал? Почему он, столь откровенно всеми тут нелюбимый, был тем не менее полновластным хозяином эстансии? Он ни разу не задал мне вопроса обо мне самом – не в его натуре было задавать вопросы, но