Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Скажи, что мне нужно сделать? Как спасти ее? – сказал я, страшно взволнованный всем услышанным.

– Как?! Похитить ее, увезти как бы силой – понимаете? Разве вы не можете вернуться сюда через несколько дней с двумя или тремя вашими друзьями и сделать это дело? Вы должны приехать с оружием и под чужой личиной, будто это не вы, а кто-то другой. Я буду вам сопротивляться и вроде как буду делать все возможное, чтобы ее защитить, но вы ударите меня как следует, собьете с ног и оглушите – понимаете? Дон Иларио не должен догадаться, что мы с вами сговорились. Его самого бояться нечего, у него смелости хватает, чтобы грозить смертью женщине, а перед вооруженными мужчинами он навроде собаки, когда она гром заслышит. А вы заберете ее в Монтевидео и спрячете ее там. Остальное проще простого. Дону Иларио отыскать ее не удастся; Рамона и я позаботимся о полковнике, и, когда дочь перестанет попадаться ему на глаза, он, вполне может случиться, ее забудет. И тогда, сеньор, нечего беспокоиться о собственности, потому что кто ж сможет противиться законным притязаниям?

– Я не понимаю тебя, Сантос, – сказал я. – Если Деметрия хочет, чтобы я совершил все, о чем ты сказал, и нет иного способа, чтобы спасти ее от преследований дона Иларио, я это сделаю. Я сделаю все, что угодно, только бы ей помочь, и я не боюсь этого пса Иларио. Но когда она будет спрятана в этом укрытии, кто тогда в Монтевидео – а у нее там нет ни единого друга – окажет ей покровительство, займется ее делом и проследит, чтобы у нее обманом не отняли ее права? Я могу дать ей свободу, но это и все.

– Собственность будет все равно что ваша, когда вы женитесь на ней, – сказал он.

У меня и мысли не было, к чему он клонит, и когда он произнес эти слова, я не мог опомниться от изумления.

– И ты хочешь сказать, Сантос, – только и мог я промолвить, – что Деметрия послала тебя предложить мне это? Она считает, что, лишь женившись на ней, я смогу избавить ее от этого разбойника и спасти ее собственность?

– Само собой, ведь иного пути нет, – сказал он. – Коли этого можно было бы достичь другими средствами, неужто она сама не сказала бы этого вам вчера вечером и не объяснила бы все? Судите сами, сеньор, вся эта огромная собственность будет ваша. Если вам не по душе этот департамент, она все продаст, чтобы вы купили эстансию в каком-нибудь другом месте, и вообще сделает все, чего вы захотите. И скажите, сеньор, возможно ли найти жену лучше, чем она?

– Нет, невозможно, – сказал я, – но, Сантос, я не могу жениться на твоей госпоже.

Тут я с сожалением припомнил, что я почти ничего не рассказывал ей о себе. Видя, что я молод и что я, не имея своего угла, скитаюсь по стране, она, естественно, приняла меня за человека одинокого и, возможно, подумав, что я к ней неравнодушен, от безысходности своей пришла к тому, чтобы сделать мне это предложение. Бедная Деметрия, неужели теперь для нее не было никакого спасения?!

– Друг, – сказал Сантос, страстно желая послужить своей госпоже и ради этого отбросив церемонное «сеньор», – никогда не зарекайтесь, пока не обдумаете все как следует. Другой такой женщины нет. Если вы сейчас ее еще не любите, вы полюбите ее, когда узнаете лучше; ни один хороший человек не сможет перед нею устоять и не полюбить ее. Вы видели вчера вечером, какова она в зеленом шелковом платье, с этим черепаховым гребнем, в этих золотых украшеньях – разве она не элегантная дама, сеньор? Разве она не предстала тогда вашим глазам женщиной, достойной того, чтобы стать вашей женой? Вы всюду побывали и повидали многих женщин, и, может быть, в каком-то отдаленном месте вы и видели кого-то красивее, чем моя госпожа. Но подумайте, какую жизнь она вела! Скорбь сделала бледным ее лицо и изнурила ее тело, от постоянной скорби у нее багровые круги под глазами. Могут ли смех и песня родиться в сердце, где живет страх? Другая жизнь все в ней изменит; она будет цветком среди женщин.

Бедный старый простодушный Сантос, как он был к себе несправедлив! Любовь к хозяйке одарила его красноречием, тронувшим меня до глубины души. И бедная Деметрия, доведенная тоскливым своим одиночеством и мучительными страхами до того, чтобы сделать – и понапрасну – такое неподобающее для женщины предложение заезжему чужому человеку! Впрочем, такое ли уж неподобающее? В любой стране, где женщины не обречены на совсем уже рабскую приниженность, в некоторых обстоятельствах женщине позволительно самой сделать предложение о замужестве. Это так даже в Англии, где общество представляет собой нечто вроде гигантского железнодорожного узла, скажем наподобие того, что в Клэпэме, и человеческие существа катятся по раз и навсегда определенной традициями колее, как товарные платформы и вагоны по чугунным рельсам, и сойти с этих рельсов можно, лишь рискуя погибнуть в катастрофе. Скрытая от мужских взоров в унылом своем отшельничестве, преследуемая смутными страхами, она не нашла ничего лучшего, чем принести и руку свою, и все свое огромное имение в дар искателю приключений без гроша за душой. Она бы, конечно, так не поступила, если бы самой себе не призналась в том, что любит меня, и если бы не надеялась на то, что ее чувство взаимно. И ведь она ждала до самого последнего момента и сделала свое предложение, когда уже отчаялась услышать его от меня. Этим объяснялся прием, оказанный ею мне вчера вечером: и старинный великолепный убор, надетый ею, чтобы наилучшим образом выглядеть в моих глазах, и застенчивый, томящийся ожиданием взгляд, и робость, которую она никак не могла преодолеть. Оправившись от охватившего меня поначалу изумления, я мог теперь чувствовать по отношению к ней лишь глубочайшее уважение и сочувствие, горько сожалея при этом о своем недомыслии – ведь поведай я ей свою историю, она была бы избавлена от стыда и горя, которые сейчас ей придется испытать. Я предавался этим грустным мыслям, Сантос же все распространялся о преимуществах предполагаемого союза, пока я не прервал его.

– Ни слова больше, – сказал я. – Клянусь, Сантос, что если бы это было возможно, я бы с радостью взял Деметрию в жены, так сильно я ею восхищаюсь и так высоко ее ценю. Но я уже женат. Взгляни, вот портрет моей жены. – И, вынув из-за пазухи миниатюру, которую я