Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Он несколько секунд таращился на меня в безмолвном изумлении, потом взял портрет, и, пока он восхищенно его разглядывал, я продолжал размышлять об услышанном. Я не мог теперь и думать о том, чтобы оставить эту несчастную женщину, которая предложила мне себя вместе со всем своим достоянием, не попытавшись спасти ее от грозившей ей печальной участи. Она дала мне убежище, когда я был в беде и меня подстерегали опасности, и мольба ее, обращенная ко мне и сопровождаемая столь убедительными доказательствами ее доверия и любви, дошла бы до сердца даже самого бесчувственного человека во вселенной и превратила бы его, вопреки его натуре, в преданного ее защитника.

Наконец Сантос со вздохом вернул мне миниатюру.

– Такого лица, как это, моим глазам видеть никогда еще не доводилось, – заметил он. – Не о чем теперь и разговаривать.

– Есть о чем, – возразил я. – Я придумал простой план, как выручить твою госпожу. Когда будешь докладывать ей о нашем разговоре, скажи ей, пусть вспомнит о помощи, которую я предложил ей вчера вечером. Я сказал, что буду ей братом, и я сдержу свое обещание. Чтобы спасти Деметрию, вы трое не смогли придумать лучшей хитрости, чем та, о которой ты мне рассказал, но, вообще-то, это не бог весть какая придумка, ее и исполнить трудно, и для нее самой этот план опасен. Мой план и проще и безопасней. Скажи ей, пусть нынче вечером выйдет из дому ближе к полуночи, когда луна уже зайдет, я встречу ее под деревьями за домом. Я буду там ждать, у меня будет для нее лошадь, я увезу ее и укрою в безопасном месте; дон Иларио никогда ее там не найдет. Как только она выйдет из-под его власти, у нас будет довольно времени, чтобы придумать, как выдворить его из эстансии и уладить остальные дела. Проследи, чтобы ей удалось со мною встретиться и чтобы она взяла с собой кое-какую одежду и сколько-то денег, если, конечно, они у нее есть, и еще ее драгоценности, потому что небезопасно будет оставлять их в доме, пока дон Иларио еще там.

Сантос был в восторге от моего плана, который был куда более практичным, хотя и не столь романтическим, как тот, что разработали эти трое наивных заговорщиков. С сердцем, исполненным надежды, он уже собирался покинуть меня, как вдруг воскликнул:

– Но, сеньор, где же вы возьмете лошадь и дамское седло для доньи Деметрии?

– Предоставь это мне, – сказал я. Засим мы расстались: он направился к своей хозяйке, которая, без сомнения, в тревожном нетерпении ожидала известий о результатах нашего разговора; я же собрался провести ближайшие пятнадцать часов наилучшим доступным мне способом.

Глава XXVI

Ключ, замок и трое грешников

Расставшись с Сантосом, я направился к лесной полосе, расположенной милях в двух к востоку от дороги, проехал ее насквозь и произвел разведку местности по ту сторону леса. Единственным жильем поблизости оказалось уединенное пастушье ранчо, стоящее в чистом поле, поросшем пожелтевшей травой; стадо овец и с ними несколько лошадей паслись, рассыпавшись по полю. Я решил примерно до полудня обождать в лесочке, затем явиться на ранчо в надежде получить там завтрак, после чего попытать счастья, не удастся ли мне где-нибудь в округе разжиться второй лошадью и дамским седлом. Я расседлал коня, привязал его к дереву, у корней которого он мог вдоволь пощипать травы, а сам закурил сигару и, расстелив свои коврики, удобно устроился тут же в тени. Вскоре ко мне пожаловали гости, а именно стая птиц, которых здесь обыкновенно называют сороками, urracas, хотя на самом деле это кукушки-гуиры: изящные болтливые птицы, действительно напоминающие сорок, только хвост у них подлиннее, и, в отличие от сорок, крепкий клюв у них красного цвета. Невоспитанные эти птахи попрятались в ветвях у меня над головой и все время, что я оставался в лесу, беспрерывно осыпали меня бранью; производимые ими нестерпимо громкие, сердитые, дребезжащие звуки временами сменялись пронзительными свистами и стонами; из-за них я едва мог слышать даже свои собственные мысли. Вскоре, воодушевленные их примером, к концерту присоединились прочие здешние птицы, находившиеся от этой точки в пределах слышимости. С чего кукушки так разгалделись, разумных объяснений я найти не мог: брачный сезон их давно миновал, так что родительские треволнения уже не могли послужить оправданием их разнузданному поведению. Остальные птички: танагры, вьюрки, тиранны; красные и белые, голубые и серые, желтые и пестренькие – были, должен признать, не столь назойливы: попрыгав какое-то время, покричав, почирикав, пощебетав, они весьма благоразумно разлетелись кто куда, придя, без сомнения, к выводу, что друзья их, кукушки, слишком уж расшумелись попусту. Единственным моим посетителем из числа млекопитающих был броненосец; он торопливо приблизился ко мне, забавный, чем-то напоминающий пожилого согбенного джентльмена-коротышку в порыжелом черном пальто, стремглав бегущего по каким-то своим чрезвычайной важности делам. Он подошел, ярда за три от моих ног остановился, казалось безмерно удивленный моим здесь присутствием, и принялся разглядывать меня своими маленькими, подслеповатыми, моргающими глазками, став при этом еще больше, чем прежде, похож на потрепанного старого джентльмена. Потом он рысью двинулся дальше и скрылся было среди деревьев, но вскоре снова вернулся для повторной инспекции. Затем он принялся раз за разом убегать и возвращаться, пока я, не утерпев, не разразился взрывом хохота – тут уж он удрал без оглядки в страшном смятении и больше уже не показывался. Я пожалел, что так напугал занятного маленького обнищавшего господина: в таком беззаботно-приподнятом настроении я находился, что малейшего повода было довольно, чтобы радость моя перелилась через край. А как же, ведь только сегодня утром призыв несчастной Деметрии так глубоко проник в мое сердце, и теперь меня ожидало в высшей степени донкихотское и, не исключено, опасное приключение! Вероятно, сам факт, что мне предстоит такое приключение, произвел столь бодрящее действие на мою психику, что не только грусть, но даже благопристойная сдержанность были мне сейчас как нельзя более чужды.

Пару часов провел я в приютной тени, а затем голубой дымок, поднимающийся над ранчо, дал мне понять, что приближается час завтрака. Оседлав коня, я издал радостный утренний клич и тронулся в путь; кукушки приветствовали мое отступление громкими насмешливыми воплями и пронзительными вызывающими кликами, долженствующими сообщить всем их пернатым приятелям, что они наконец выкурили меня из своего законного убежища.

На ранчо меня встретил несколько угрюмого вида молодой человек с длинными, иссиня-черными волосами и усами; вместо