Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

продумано до мелочей, и все детали гармонировали друг с другом. Даже старинного фасона туфельки у нее на ногах были расшиты серебряной нитью и украшены большими розетками. Она отняла от лица платочек, но все молчала, опустив глаза, бледная и взволнованная.

– Деметрия, – сказал я, – что я могу сделать для вас? Я не в силах догадаться, о какого рода затруднениях вы говорите, но, если я хоть как-то могу вас выручить, расскажите мне все без утайки.

– Да, возможно, вы могли бы помочь мне, Ричард. Именно об этом я и хотела поговорить с вами нынче вечером. Но вот – не могу, не решаюсь…

– Но ведь я вам друг, Деметрия! Представьте, что в моем лице вам явился дух вашего утраченного брата Калисто и что во мне та же готовность вам помочь, что была бы и в нем, будь он жив; и ведь я знаю, Деметрия, как вы были ему дороги.

Лицо ее залилось краской, и на мгновение глаза ее встретились с моими; потом, снова опустив их, она грустно промолвила:

– Это невозможно! Я не могу вам больше ничего сейчас сказать. Сердце мое заставляет меня скрепиться, губы мои отказываются говорить. Может быть, завтра…

– Я покину вас завтра утром, и у нас больше не будет случая поговорить, – сказал я. – Дон Иларио будет здесь и снова станет следить за вами, и, хотя он пользуется в имении такими большими правами, убежден, вы ему не доверяете.

При имени дона Иларио она вздрогнула и в молчании пролила несколько слезинок; затем вдруг поднялась и протянула мне руку, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Завтра вы все узнаете, Ричард, – сказала она, – и вы увидите тогда, как сильно я доверяю вам и как мало – ему. Сама я говорить не могу, но я доверю это Сантосу – он все знает, и он вам все расскажет.

В глазах ее, когда мы расставались, было грустное, задумчивое выражение, и этот ее взгляд не давал мне потом покоя еще несколько часов. Войдя в кухню, я вспугнул Рамону и Сантоса, которые шепотом о чем-то увлеченно совещались. Они встрепенулись при моем появлении и были явно смущены; затем, когда я закурил сигару и повернулся, чтобы уйти, они встали и направились назад к своей госпоже.

Куря, я размышлял над странным вечером, который мне довелось провести, пытаясь проникнуть в тайну, угнетавшую Деметрию. «Тайна зеленой бабочки» – так я назвал ее про себя; но на самом деле все это было слишком печально для всякого рода шуточек и игривых умствований, хотя иногда не грех немного и посмеяться в нужный момент – часто это как раз наилучшее оружие против гнетущей тревоги и может иногда подействовать как яркий, веселенький солнечный зонтик, вдруг раскрытый перед самой мордой разъяренного быка. Не в состоянии разрешить эту загадку, я отправился к себе в комнату, чтобы последний раз поспать под унылым кровом семейства Перальта.

Глава XXV

Спаси меня от врага моего!

На другое утро около восьми часов я попрощался с членами семьи Перальта и отправился в свое столь долго откладываемое путешествие, вновь взобравшись на того же бесчестным путем приобретенного скакуна, который так исправно мне служил; от сделанного же доном Иларио щедрого предложения наделить меня еще одним конем я отказался. Хотя все мои труды, странствия, равно как и услуги, оказанные мною делу свободы (или как там еще называется дело, за которое борются люди на Восточном Берегу), не принесли мне ни единого медного гроша, утешало и ободряло меня то, что незабвенная щедрость Канделарии спасла меня от совершенного безденежья. В самом деле, я возвращался к Паките хорошо экипированный, на превосходном коне, а в кармане у меня лежали доллары в количестве достаточном, чтобы мы могли с комфортом выехать из этой страны. Сантос поехал вместе со мной, якобы для того, чтобы вывести меня на верную дорогу, ведущую к Монтевидео, но я, конечно, понимал, что он должен передать мне важное сообщение от Деметрии. Когда мы проехали уже около полулиги, а никаких признаков, что он собирается приступить к изложению сего предмета, так и не было, несмотря на всяческие намеки, которые я то так, то сяк пытался ему сделать, я прямо его спросил, поручено ли ему что-то мне сообщить.

Поразмыслив над моим вопросом в течение времени, которого хватило бы на решение математической задачи немалой сложности, он ответил, что да, поручено.

– Ну, – сказал я, – тогда слушаю.

Он ухмыльнулся.

– Вы что ж, – сказал он, – думаете, с полдюжины слов хватит, чтобы об этом рассказать? Я не для того столько с вами проехал, чтобы сказать, вот, дескать, какая сушь настала, или вот, к примеру, вчера была пятница, а донья Деметрия ни кусочка мяса не попробовала… Это долгая история, сеньор.

– На сколько же лиг ее хватит? Ты что же, собрался ее рассказывать всю дорогу до Монтевидео? Раз она такая длинная, то чем раньше ты начнешь, тем лучше.

– Есть вещи, которые выразить легко, а есть такие, о которых так просто не расскажешь, – возразил он. – И кто ж рассказывает что-то эдакое, едучи в седле?

– Почему нет?

– И вы спрашиваете! – сказал он. – Вы не замечали – когда вино из бочки цедят, или горький апельсиновый сок, чтобы сделать оранжад, или вот даже ром, а ром ведь сам по себе белый и прозрачный, то напиток-то взболтнется и мутнеет, если бочку при этом тряхнут? Вот и тут то же самое, сеньор: мозг наш – та же бочка, из которой что мы говорим, то и выливается.

– А краник…

– Вот-вот, – подхватил он, обрадованный моей понятливостью, – а рот – это краник.

– Я бы скорей подумал на нос – он больше похож на краник, – возразил я.

– Ну нет, – рассудительно ответил он. – От носа, может, и много шума, когда храпишь либо в платок сморкаешься, но с мозгом он никак не соединяется. Все, что в мозгу, наружу выходит через рот.

– Отлично, – сказал я, уже теряя терпение, – назовем рот краником, или сливной дыркой, или как тебе еще угодно, а нос пусть будет просто украшением на бочке. Не в этом дело, а в том, что донья Деметрия поручила тебе передать мне некий напиток – так передавай уже, будь он мутный или прозрачный.

– Не мутный, – отвечал он упрямо.

– Еще лучше; стало быть, прозрачный, – воскликнул я.

– Чтобы он был прозрачный, мне надо его аккуратно слить, а этого, сидя на лошади, не сделаешь; надо сесть спокойно и никуда не спешить.

Не