Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

он явно питал по отношению ко мне некие скверные подозрения, заставлявшие его смотреть на меня как на вероятного врага. После того как я прожил в доме несколько дней, он перестал отлучаться, и, куда бы я ни пошел, он всюду готов был меня сопровождать, а случись мне встретить Деметрию и заговорить с ней, он тут же встревал третьим в разговор.

Наконец из Ломас-де-Рочи был доставлен долгожданный листок бумаги, и с прибытием этого священного документа, свидетельствующего, что я – не кто иной, как подданный ее британского величества, королевы Виктории, я выбросил из головы все страхи и сомнения и приготовился отправиться в Монтевидео.

Стоило дону Иларио прослышать, что я вот-вот покину эстансию, как его обращение со мной сразу переменилось; в мгновение ока он стал чрезвычайно дружелюбен, настаивал, чтобы я погостил тут еще, и тут же предложил принять от него в подарок лошадь; он расточал множество добрых слов, поминая приятнейшие моменты, пережитые им в моем обществе. Он с ног на голову перевернул старую поговорку, гласящую «ласково встреть приходящего гостя и не держи уходящего», но я очень хорошо понимал, как ему не терпится от меня отделаться.

Накануне моего отъезда, после ужина, он оседлал коня и уехал в соседнее имение то ли на танцы, то ли на какого-то иного рода сборище: теперь, избавившись от своих подозрений, он снова жаждал вернуться к светским удовольствиям, предаваться которым ему помешало мое присутствие.

Я вышел выкурить сигару под деревьями; был прекрасный осенний вечер, на безоблачном небе молодая луна светом своим умеряла сгустившуюся тьму. Я прогуливался взад и вперед по узкой тропке среди бурьяна, думая о предстоящей встрече с Пакитой, когда старый Сантос приблизился ко мне и с таинственным видом сообщил, что донья Деметрия желает меня видеть. Он провел меня через большую комнату, где мы обычно обедали, потом по узкому, скудно освещенному коридору в другую комнату, где прежде мне бывать не приходилось. Хотя весь остальной дом был сейчас погружен во мрак (старый полковник уже отправился почивать), здесь горел яркий свет: с полдюжины свечей были расставлены по комнате там и сям. Посреди комнаты стояла Рамона, ее старое лицо лучилось от умиления и восторга; она не отрывала взгляда от другой персоны, сидевшей тут же на диванчике. На персону эту я тоже некоторое время взирал в молчании, ибо хотя я и узнал в ней Деметрию, но перемена, с ней произошедшая, была такова, что я не мог от изумления промолвить ни слова. Невзрачная личинка обернулась великолепной зеленой и золотой бабочкой. На ней было травянисто-зеленого цвета шелковое платье, сшитое по фасону, какого мне до тех пор видеть не доводилось: очень высокая талия, буфы на плечах, необычно большие рукава раструбом до локтей, и все щедро отделано прекрасными кружевами кремового оттенка. Ее длинные густые волосы, которые до сего времени она всегда носила за спиной, заплетенными в тяжелые косы, нынче были зачесаны вверх, и их крупные локоны увенчивал черепаховый гребень высотою по меньшей мере в фут и шириною в верхней его части дюймов в пятнадцать; казалось, будто на голове у ней был надет огромный шлем. В ушах у нее были затейливые золотые серьги филигранной работы, свисавшие до самых ее обнаженных плеч, на шее – ожерелье из соединенных в цепочку полудублонов, на руках – тяжелые золотые браслеты. Все вместе выглядело и пышно, и причудливо. Должно быть, этот великолепный убор сто лет назад принадлежал ее бабушке; и хотя, на мой взгляд, ярко-зеленая расцветка платья не слишком гармонировала с бледным лицом Деметрии, все же, пусть меня сочтут невеждой в области изысканного вкуса, должен признаться, что, увидев ее в этом уборе, я был поражен и восхищен. Она заметила мое изумление, и краска смущения разлилась по ее лицу; затем, овладев собой, она обычным своим ровным, сдержанным тоном пригласила меня присесть на диван рядом с собой. Я взял ее за руку и выразил свое восхищение тем, как она выглядит. Она смущенно и коротко рассмеялась, а потом сказала, что, поскольку я собираюсь завтра с нею расстаться, она не хотела, чтобы я ее запомнил, как женщину, вечно одетую в поношенное и черное. Я отвечал, что навсегда запомню ее не за цвет или фасон ее одежды, но за ее великие и незаслуженные несчастья, за чистоту ее сердца и за ту доброту, которую она мне выказала. Слова мои, очевидно, доставили ей удовольствие, и все то время, пока мы сидели за приятной беседой, тут же были Рамона и Сантос, одна стояла, другой сидел, и оба не отрывали восторженных глаз от своей госпожи в блистающем ее облаченье. Они восторгались ею с детским простодушием, откровенная радость была написана у них на лицах, и это придавало особый, дополнительный вкус испытанному мною удовольствию. Деметрии, казалось, приятно было сознавать, что она сегодня хорошо выглядит; я еще ни разу не видел ее такой веселой и беззаботной. Этот старомодно-пышный наряд, который на другой женщине, наверное, смотрелся бы смехотворно, ей каким-то образом шел – возможно, благодаря необыкновенной наивности и незнанию света, которые она обнаруживала в разговоре и которые, в сочетании с кротостью и достоинством, столь присущими ее манере держать себя, защищали ее от того, чтобы казаться смешной, как бы ни была она одета.

Наконец, после того как мы выпили приготовленный Рамоной мате, старые слуги удалились, все оглядываясь, все не в силах оторвать взора от своей преобразившейся госпожи. Тут разговор наш как-то стал угасать, в обращении Деметрии снова появилась какая-то скованность, и вот уже тревожная тень, так хорошо мне знакомая, вновь облаком наползла на ее лицо. Я подумал, не пора ли и мне честь знать, поднялся, поблагодарил ее за проведенный мною прекрасный вечер и выразил пожелание, чтобы будущее ее оказалось более ясным и радостным, чем ее прошлое.

– Спасибо, Ричард, – возразила она, опустив глаза и не отнимая руки, которую я держал в своей. – Но разве вам нужно так скоро со мною расстаться? Я хотела бы еще так много вам сказать.

– Я с радостью останусь и выслушаю вас, – сказал я, снова усаживаясь рядом с нею.

– Мое прошлое было очень печально, как вы верно сказали, Ричард, но вам еще не все известно. – И с этими словами она приложила к глазам платок. Я обратил внимание, что на пальцах у нее надето несколько красивых колец, а платок, который она поднесла к глазам, – изящная вещица, украшенная вышивкой и с кружевами по краям: в этот вечер все в ее облике было