Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

желая затягивать дело и боясь, что иначе мы заедем в чащу кустарника и придется спешиваться там, я тут же натянул поводья, спрыгнул с лошади и, не говоря ни слова, уселся на траву. Он последовал моему примеру и, усевшись поудобнее, не торопясь вытащил кисет и принялся сворачивать сигарету. Я не стал сетовать ему на это новое промедление, ибо без успокаивающей и вместе с тем бодрящей сигареты обитателю Восточного Берега трудно собраться с мыслями. Предоставив ему выполнять данные ему инструкции в наиболее согласной с его представлениями, основательной манере, я дал выход своему раздражению, взявшись пучками с корнем рвать траву.

– Зачем вы это делаете? – спросил он с усмешкой.

– Рву траву? Что за вопрос? Когда кто-то садится на траву, что он сперва делает?

– Скручивает сигарету, – ответил он.

– А вот у меня на родине он первым делом рвет траву, – сказал я.

– А мы на Восточном Берегу оставляем траву скотине, пусть кормится, – сказал он.

Я тут же оставил траву в покое, так как это, очевидно, отвлекало его мысли, и, в свою очередь закурив сигарету, принялся дымить с самым безмятежным видом, на который только был способен.

Наконец он приступил:

– Коли надо про что-то рассказать, на всем Восточном Берегу нет никого хуже меня для такого дела.

– Что правда, то правда, – сказал я.

– Но что поделаешь? – продолжал он, уставясь прямо перед собой и обратив на мою реплику не больше внимания, чем, скажем, скаковая лошадь, готовящаяся взять барьер, обратила бы внимание на замечание о погоде. – Если у человека нет ножа, он возьмет старые стригальные ножницы, разломает пополам и из одного лезвия смастерит себе орудие, которое ему послужит вместо ножа. Вот так и с доньей Деметрией: никого у нее нет, кроме бедняги Сантоса, чтобы замолвить за нее слово. Попроси она меня рискнуть жизнью, чтобы сослужить ей службу, я бы легко на это пошел, но говорить вместо нее с человеком, который может прочесть календарь и знает, как зовутся все звезды на небе, это для меня хуже смерти, сеньор. И кому это знать лучше, чем моей госпоже, мы же с ней с самого ее детства как родные, я ведь ее на руках носил? Что тут еще скажешь, сеньор? – когда я рассказывать буду, помните о скудных моих способностях и о том, что у моей госпожи нет другого орудия, кроме несчастного моего языка, чтобы поведать о ее просьбе. Сказала она мне, какие слова я вам должен передать, да из проклятой моей памяти все они повылетали. Как же мне поступить, сеньор, при такой незадаче? Вот, к примеру, захотел я купить у соседа лошадь, прихожу к нему и говорю: «Продай мне свою лошадь, сосед, я просто-таки в нее влюбился, все сердце мое изныло, так я хочу, чтоб она моей была, пусть за любые деньги» – ну не безумие ли это будет, сеньор? Вот и сейчас я, как тот безрассудный. Я вроде как до вас что-то должен донести, а все ее слова, как редкостные цветы, в саду отобранные, по дороге потерялись. Выходит, я только и могу передать, чего госпожа моя желает, собственными моими корявыми словами, вроде как вместо тех садовых цветов набрал, где пришлось, полевых, а у них ни благоуханья того, ни красоты, стыдно их и вручать-то.

Замысловатое это вступление к сути дела нас сильно не продвинуло, но возымело то действие, что внимание мое сосредоточилось и я убедился в том, что послание, доверенное Сантосу, было действительно чрезвычайной важности. Он докурил первую свою сигарету и теперь принялся медленно сворачивать вторую, но я терпеливо ждал, когда он снова заговорит; раздражение мое как рукой сняло; в его «полевых цветах» была своя красота, а его любовь к своей несчастной госпоже и преданность ей сообщали им чудесный аромат.

Чуть погодя, он заговорил снова:

– Вы, дон, сказали моей хозяйке, что вы человек бедный, что вам деревенская жизнь в этой стране кажется вольной и счастливой, что вы бы больше всего хотели обзавестись тут имением, разводить скот и скаковых лошадей да охотиться на страусов. Она поразмыслила над этими вашими словами, и, поскольку в ее власти предложить вам все то, чего вы желаете, она сейчас просит вас помочь ей в ее затруднениях. Вот, сеньор, а сейчас разрешите, я вам изложу, в чем тут суть. Имение Перальта простирается до самого озера Роча, добрых пять лиг земли, и во всем департаменте лучшей земли нет. Богатое было раньше имение. Тысячи голов скота, тысячи конематок; тогда партия моего хозяина правила в стране, а те, Колорадо, были заперты в Монтевидео; этот головорез Фрутос Ривера и подумать не мог, чтобы сунуть сюда нос. От скота мало что осталось, но земля есть земля – богатство для всякого, и, когда старый хозяин умрет, донья Деметрия все унаследует. Даже и сейчас это все ее, с тех самых пор, как отец ее рехнулся, да вы же видели. Теперь давайте я вам расскажу, что случилось много лет назад. Дон Иларио был сперва пеоном – нищий мальчишка, полковник его пригрел. А как вырос, сделали его капатасом, потом майордомо. Дона Калисто убили, полковник разума лишился, тут дон Иларио и развернулся, стал всем вершить и править как хотел, хозяин для него никто, и права доньи Деметрии – побоку. Что, интересы эстансии он защищает? Куда там, он заодно с нашими врагами, и, когда они пришли, как стая псов, за нашим скотом и лошадьми, он у них за спиной маячил, он за этим грабежом стоял. Друзьями обзавелся среди правящей партии, когда белые без всего остались. А теперь он хочет жениться на донье Деметрии, чтобы самому стать собственником земли. Дон Калисто погиб – кто тут обуздает этого зверя? Уже и сейчас он распоряжается как единственный самовластный собственник: он покупает, он продает, и деньги все его. Моей хозяйке едва позволено и платье-то носить, лошади у нее своей нет, и в своем собственном доме она как заключенная. Он ее сторожит, как вот кошка караулит птичку в запертой комнате. Если он заподозрит, что она хочет сбежать, он ее убьет. Он ей поклялся, что, если она за него не выйдет, он ее порешит. Разве все это не печально? Сеньор, она просит вас спасти ее от этого человека. Слова ее я забыл, но представьте, что она перед вами стоит на коленях с мольбою, и вы знаете, о чем она вас просит, и вы видите, как ее губы шевелятся, хоть слов и