Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

шляпы у него на голове был повязан бордовый платок. Он, казалось, не слишком-то обрадовался моему визиту и довольно нелюбезно предложил мне сойти с коня, если мне это угодно. Я проследовал за ним на кухню, где его миниатюрная смуглявая жена готовила завтрак; увидав ее, я предположил, что ее миловидность была причиной его негостеприимного отношения к чужаку. Она была и правда необыкновенно мила со своей смуглой соблазнительно-нежной кожей и спелыми пухлыми губками яркого пурпурно-алого цвета; когда она смеялась – а смеялась она то и дело, – зубы ее сверкали как жемчужины. Ее кудрявые черные волосы свисали, не стянутые лентой, в вольном беспорядке, и вся она производила впечатление этакой легкомысленной маленькой красотки; однако, увидев, как я вхожу, она залилась румянцем и движением головы отбросила с плеч длинные свои распущенные локоны, затем озабоченно коснулась рукой висевших у нее в ушах сережек, как бы проверяя, на месте ли они, а может быть, желая привлечь к ним мое внимание. Частые быстрые взоры ее смеющихся темных глаз, которые она все время бросала на меня, скоро убедили меня в том, что она – одна из тех прелестных маленьких женушек – прелестных, естественно, когда они замужем не за вами, – которые вовсе не согласны удовлетвориться единственно восхищением своего собственного мужа.

Я удачно подгадал со своим появлением, ибо баранье жаркое над углями как раз стало приобретать насыщенный золотисто-коричневый оттенок и издавало восхитительнейшее благоухание. Во время последовавшего пиршества я развлекал моих слушателей, да и сам развлекался, рассказывая невинные небылицы. Начал я с того, что в данный момент нахожусь на обратном пути в Рочу из Монтевидео.

Пастух с подозрением заметил, что я не на той дороге.

Я отвечал, что верная дорога мне известна, и в продолжение начатых баек заявил, что накануне вечером со мной вышла незадача, благодаря которой я в итоге и отклонился от правильного пути. Дескать, я всего несколько дней, как женился (после этого известия моего хозяина явно отпустило, зато маленькая цыганочка внезапно утратила ко мне всякий интерес).

– Жена моя, – продолжал я, – забрала себе в голову, что ей нужно дамское седло – а она просто обожает верховую езду, – и вот я, будучи по делам в городе, купил ей такое седло, и, стало быть, возвращаюсь я, а это седло надел на лошадь, которую вел в поводу – по несчастью, это как раз была лошадь жены, – и остановился прошлым вечером передохнуть в придорожной пульперии. Пока я закусывал хлебом с колбасой, какой-то подвыпивший тип, которому случилось там оказаться в это же время, взялся недолго думая взрывать хлопушки, и лошади, привязанные у ворот, просто взбесились от страха, а несколько из них сорвались с привязи и убежали. Удрал с ними и конь моей жены вместе с дамским седлом; ну что делать, сел я на своего собственного коня и бросился вдогонку, но настигнуть беглеца мне так и не удалось. Под конец он прибился к кобыльему табуну, кобылы ошалели, кинулись от меня, я за ними, и гнался несколько лиг, пока не потерял их в темноте из виду.

– Если, друг, жена ваша нравом вроде моей, – сказал он, как-то криво улыбаясь, – вы за этой беглой скотиной с дамским седлом будете гоняться до скончания века.

– Что да, то да, – отвечал я уныло, – без этого седла, как ни крути, а на глаза ей мне показаться нельзя. Буду спрашивать во всех домах по дороге в Ломас-де-Рочу, пока где-нибудь да не куплю.

– А что бы вы заплатили за него? – сказал он, явно заинтересованный.

– Ну, это зависит от того, в каком оно состоянии. Если оно как новое, я дам его цену, а сверх того еще пару долларов накину.

– Есть такое седло, год назад стоило десять долларов, и ни разу им не пользовались. Оно у соседки, в трех лигах отсюда; думаю, она продаст.

– Укажите мне, где это, – сказал я, – я прямо туда поеду и предложу ей за него двенадцать долларов.

– Ты это про седло доньи Петроньи говоришь, Антонио? – сказала маленькая женка. – Она его продаст за его цену – может, всего долларов за восемь. Ах ты, голова садовая, почему бы тебе самому тут не подзаработать? Я бы тогда и тапочки купила, и еще кучу всего.

– Все-то ты недовольна, Клета, – возразил он. – Ну что у тебя, тапок нет, что ли?

Она повертела прелестной ножкой и продемонстрировала, в какую поношенную тапку эта ножка облечена. Потом со смехом запустила тапкой в его сторону.

– Вот, – воскликнула она, – спрячь у себя за пазухой да смотри, береги – эко ведь сокровище! Как-нибудь приедешь в Монтевидео, захочешь перед всем городом покрасоваться – надень тогда себе на большой палец…

– Ну разве от бабы дождешься чего-нибудь разумного? – сказал Антонио, пожимая плечами.

– Разумного! У тебя у самого, Антонио, мозгов не больше, чем у мускусной утки. Ты мог бы на этом заработать, но ты ж сроду не способен подзашибить деньжонок, как все другие прочие, вот и будешь вечно бедней паука в паутине. Я и раньше без конца тебе это говорила, надеялась, проймет тебя, запомнишь мои слова, чтобы мне впредь говорить уж про что-нибудь другое.

– Ну и где я возьму десять долларов, чтоб отдать Петронье за седло? – возразил он, теряя терпенье и повышая голос.

– Дружище, – сказал я, – коли седло и в самом деле можно достать, это значит, вам только и нужно, что поиметь прибыль. Вот, возьмите десять долларов, и если вы купите его для меня, я доплачу вам еще два.

Мое предложение обрадовало его чрезвычайно, а переменчивая Клета даже захлопала в ладоши от удовольствия. Покуда Антонио собирался ехать к соседке за седлом, я направился к боярышниковому деревцу, одиноко стоящему ярдах в пятидесяти от ранчо, и, расстелив в тени мой пончо, прилег поспать на время сиесты.

Не успел пастух далеко отъехать, как из дома раздался страшный шум – то ли хлопали дверями, то ли гремели медной посудой, но я не обратил на это внимания, полагая, что Клета просто с каким-то особенным рвением занялась домашними делами. Наконец я услыхал, что меня зовут:

– Сеньор! Сеньор!

Я встал и направился в кухню, но там никого не было. Вдруг в дверь, ведшую из кухни в соседнюю комнату, громко ударили с той стороны.

– Мой муж, – раздался оттуда крик Клеты, – негодяй этакий, запер меня тут – как вы думаете, сможете вы меня выпустить?

– А зачем он вас запер? – спросил я.

– Что за вопрос?! Затем, что он грубая скотина,