Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

интересы. У меня не было никаких сомнений в том, кто именно из них выйдет – и с блеском – победителем в этом состязании на ловкость и сообразительность. Добравшись до места, откуда уже были видны деревья около усадьбы Перальта, я расседлал и привязал лошадей, потом растянулся на своих ковриках. После волнений и развлечений этого дня, в результате которых я остался без сиесты, я быстро погрузился в глубокий сон.

Глава XXVII

Ночь и побег

Проснувшись, я некоторое время не мог сообразить, где я нахожусь. Я пошарил вокруг, и рука моя соприкоснулась с мокрой от росы травой. Было очень темно, лишь на самом краю неба тусклое свечение обещало, как я подумал сначала, что через некоторое время начнет заниматься заря нового дня. Тут я все мгновенно вспомнил и в тревоге вскочил на ноги для того только, чтобы с невыразимым облегчением понять, что замеченный мною свет виден был на западе, а не на востоке, и светила это молодая луна, как раз заходившая за горизонт. Поспешно оседлав двух моих животных, я направился к эстансии Перальта, а подъехав, предусмотрительно укрыл лошадей в тени купы деревьев, росших на краю стародревнего, уже почти сравнявшегося с окружающей поверхностью земли рва или канавы. Затем я спрыгнул наземь, чтобы лучше было прислушиваться к приближающимся шагам, и стал ждать Деметрию. Уже миновала полночь; никаких звуков до меня не доносилось, кроме раздававшегося по временам вдали унылого, гнусавого голоска маленькой ночной цикады, которая, казалось, вечно оплакивает тут утраченное счастье дома Перальта. На протяжении получаса я оставался лежать на земле; с каждой минутой беспокойство мое нарастало: я опасался, как бы мы с Деметрией не разминулись; и тут я уловил звук, похожий на человеческий шепот. Я стал сосредоточенно вслушиваться и понял, что произносят мое имя и что шепот доносится из зарослей дурмана в нескольких ярдах от меня.

– Кто говорит? – откликнулся я.

Длинная тощая фигура Рамоны поднялась из бурьяна и нерешительно двинулась в мою сторону. Она вся дрожала от нервного возбуждения; звала она меня, потому что не отваживалась подойти молча – боялась, а вдруг тут на самом деле притаился враг и ее, не дай бог, застрелят.

– Матерь божья! – воскликнула она; зубы ее стучали, не давая ей толком говорить. – Я весь вечер места себе не нахожу! Ох, сеньор, что же нам теперь делать? Что за славный план вы придумали; я, как про него услышала, так сразу подумала: не иначе, ангел слетел с небес и прошептал вам его на ухо. А госпожа моя с места не двинется! Все ее вещи приготовлены: одежда, деньги, драгоценности; и весь последний час мы как только ее не уговаривали, чтобы она вышла, – но ничего не помогает! Она не хочет вас видеть, сеньор.

– Дон Иларио здесь?

– Нету его; могло ли все лучше сложиться? Но все бесполезно, сердце ее разбито, и не выйдет она. Она только сидит у себя в комнате, плачет и говорит, что не сможет больше взглянуть вам в лицо.

– Ступай скажи ей, что я здесь с лошадьми и что я жду ее, – сказал я.

– Да ведь госпожа знает, что вы тут. Сантос караулил вас, и, как вы прибыли, он сразу побежал доложить ей, что вы здесь. А она сейчас послала меня затем только, чтобы сказать вам, что она не может с вами встретиться, что она вас благодарит за все, что вы сделали, и умоляет вас уехать и забыть о ней.

Принятое Деметрией в последний момент решение не встречаться со мной не слишком меня удивило, но я твердо положил себе не уезжать, прежде не увидевшись с нею и не попытавшись ее от этого решения отговорить. Привязав лошадей к дереву покрепче, я вместе с Рамоной вошел в дом. Прокравшись на цыпочках по коридору, мы нашли Деметрию в той самой комнате, где накануне вечером она принимала меня в своем причудливом уборе; теперь она лежала на диванчике, а старый Сантос стоял рядом, всем своим обликом выражая безмерное отчаяние. Увидев, что я вхожу, она в тот же миг закрыла лицо руками и отвернулась от меня. Довольно было одного взгляда, чтобы убедиться – по согласию с ней или без ее согласия, но все было приготовлено для ее побега. На стуле рядом с нею лежала пара седельных сумок, куда было уложено все ее немногочисленное имущество, мантилья наполовину прикрывала ей голову, а рядом с нею лежала большая шерстяная шаль, которая, видимо, должна была защитить ее от ночного воздуха.

– Сантос, – сказал я, – ступай к лошадям, они под деревьями, и жди нас там, а ты, Рамона, попрощайся теперь со своей госпожой и потом оставь нас вдвоем: постепенно мужество к ней вернется, и она пойдет со мной.

На лице Сантоса отобразилось огромное облегчение и благодарность, хотя его до некоторой степени и озадачил мой столь уверенный тон, и он уже поспешно направился к выходу, когда я указал ему на седельные сумки. Он кивнул головой, осклабился и, подхватив сумки, вышел. Несчастная старая Рамона упала на колени, всхлипывая, бормоча своей госпоже прощальные благословения и с горестной преданностью целуя ей руки и волосы.

Когда она тоже нас оставила, я сел рядом с Деметрией, но она не желала отнять руки от лица или заговорить со мной; когда я пытался обратиться к ней, она лишь истерически рыдала. В конце концов мне удалось взять одну ее руку в свои, а потом осторожно приподнять ей голову и положить ее себе на плечо. Когда ее всхлипывания стали затихать, я спросил:

– Скажите, Деметрия, дорогая, вы утратили веру в меня, раз вы теперь боитесь на меня положиться?

– Нет, нет, Ричард, это не так, – с запинкой вымолвила она. – Но я никогда уже не смогу посмотреть вам в лицо. Если вы имеете ко мне хоть сколько-то сочувствия, вы сейчас оставите меня.

– Как, Деметрия, сестра моя, оставить вас во власти этого человека – как вы могли даже помыслить об этом? Скажите мне, где дон Иларио? Должен ли он вернуться сегодня ночью?

– Я не знаю. Он может вернуться в любую минуту. Уходите, Ричард: с каждой минутой, что вы остаетесь здесь, опасность для вас растет. – Тут она попыталась отстраниться от меня, но я ее не выпустил.

– Раз вы боитесь его сегодняшнего возвращения, значит настало время вам уйти со мной, – отвечал я.

– Нет, нет, нет, я не могу. Все изменилось теперь. Я умру от стыда, если снова посмотрю вам в