Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Знаете, Деметрия, – сказал я, – в будущем, долгими зимними вечерами, когда у меня будет довольно досуга, я собираюсь написать историю моих странствий по Восточному Берегу, и я хочу назвать свою книгу «Пурпурная Земля», ибо нет более подходящего имени для страны, чья почва до такой степени пропиталась кровью ее детей. Вы, конечно, никогда ее не прочтете, потому что я напишу ее по-английски и только ради удовольствия, которое она доставит моим собственным детям – если они у меня когда-нибудь будут, – в тот далекий день, когда их маленькие моральные и умственные желудки окажутся подготовленными к пище посерьезней молока. Но вы займете очень важное место в моем повествовании, Деметрия, потому что за эти последние дни мы стали значить очень много друг для друга. И может быть, самая последняя глава будет подробно рассказывать о нашей с вами скачке по этим диким местам, о том, как мы бежали от этого злого гения Иларио, стремясь в некое благословенное убежище там, далеко за холмами, за лесами, за голубой линией горизонта. Потому что, когда мы достигнем столицы, я верю – я думаю – я знаю… – на самом деле у меня не хватало духу сказать ей, что мне, скорей всего, будет тогда необходимо немедленно покинуть эту страну, но она не просила меня продолжать, и, оглянувшись, я обнаружил, что она крепко спит.

Бедная Деметрия, она всю ночь страшно нервничала и боялась даже ненадолго остановиться где-нибудь на отдых, но теперь накопившаяся усталость взяла свое. Ее поза у дерева была неудобной и ненадежной, и я очень осторожно устроился так, чтобы голова ее легла мне на плечо, затенил ей глаза мантильей и предоставил ей спать, сколько понадобится. Лицо ее выглядело страшно изнуренным и бледным в резком полуденном свете; разглядывая ее сонную и вспоминая про все те мрачные, полные скорби и страха годы, что ей пришлось пережить – вплоть до этой последней боли, невинной причиной которой я оказался, – я так глубоко ей сочувствовал, что глаза у меня заволакивала пелена.

Проспав около двух часов, она вздрогнула и проснулась; она была сильно смущена, узнав, что все это время я служил ей опорой. Но после этой освежающей дремоты в ней, казалось, произошла перемена. Не только ее безмерную усталость, но и изводившие ее опасения почти как рукой сняло. В колючих зарослях Опасности расцвел для нее цветок Спасения, и, сорвав его, она не могла теперь им налюбоваться; ее наполняла новая жизнь, в ней пробудились новые душевные силы. Непривычная свобода и физическая нагрузка на вольном воздухе в сочетании с постоянной сменой окружающей обстановки также бодряще подействовали на ее душу и тело. Новым оттенком окрасились ее бледные щеки; багровые пятна под глазами, свидетельствующие о тревожных днях и бессонных ночах, постепенно стали исчезать; она звонко смеялась и была полна воодушевления, так что в течение всего последующего долгого путешествия, будь то в часы полдневного отдыха или во время скачки по зеленому дерну, я не мог бы пожелать себе более приятного спутника, чем Деметрия. Эта произошедшая с ней перемена часто приводила мне на память трогательные слова Сантоса, когда тот говорил мне о разрушительном действии скорбей и о том, что другая жизнь превратит его госпожу в «цветок среди женщин». К тому же успокоительно было сознавать, что ее склонность ко мне была на самом деле лишь склонностью и не более. Но как же я должен был поступить с нею, когда путешествие наше закончится? Ибо я понимал, что жена моя ничего так не хотела бы, как вернуться, не откладывая более, в родную ее страну, и мне тяжело было думать о том, чтобы оставить бедную Деметрию одну среди чужих. Видя, как сильно поправилось ее душевное здоровье, я наконец рискнул заговорить с ней на эту тему. Сперва она приуныла, но вскоре мужество к ней вернулось, и она принялась упрашивать меня, чтобы ей было позволено уехать с нами в Буэнос-Айрес. Перспектива остаться в одиночестве была ей нестерпима, ведь в Монтевидео личных друзей у нее не было, а политические друзья ее семьи либо были в изгнании, либо жили в строгом уединении. А по ту сторону большой воды она была бы в компании друзей и на какое-то время избавлена от своего наводящего ужас врага. Это предложение показалось мне весьма здравым, и на душе у меня сильно полегчало, хотя ясно было, что разрешение моих трудностей таким образом лишь откладывается на время.

В департаменте Камелонес, примерно в шести лигах от Монтевидео, мы попали в дом моего соотечественника по имени Баркер: он жил здесь много лет, у него были жена и дети. Мы приехали на его эстансию во второй половине дня, и, видя, что Деметрия чрезвычайно утомлена нашим долгим путешествием, я попросил мистера Баркера дать нам приют на ночь. Наш хозяин был очень добр и любезен с нами, не стал задавать лишних вопросов, и после нескольких часов знакомства, в течение которых мы успели весьма близко сойтись, я отозвал его в сторонку и рассказал ему историю Деметрии, после чего он, будучи человеком добросердечным, сразу предложил приютить ее у себя в доме, пока не устроятся дела в Монтевидео; предложение это было с радостью принято.

Глава XXVIII

Прощание с Пурпурной Землей

Скоро я снова был в Монтевидео. Прощаясь с Деметрией, я не мог не видеть, что расстается она со мной неохотно; руку мою, протянутую на прощанье, она долго не выпускала из своих рук. Наверное, впервые в жизни ей приходилось остаться в обществе людей, совершенно ей чужих; и ведь в течение многих предшествовавших дней мы с нею много значили друг для друга, так что только естественно было, что она стремилась еще хоть немного удержать меня и продлить миг расставания. Еще и еще раз я пожимал ей руку и убеждал набраться мужества, напоминая, что пройдет совсем немного дней и все невзгоды и опасности останутся позади, но она все никак не могла выпустить мою руку. Это так робко и нежно выраженное нежелание потерять меня было и трогательно, и лестно, но слегка не ко времени: мне не терпелось сесть в седло и ехать. Чуть помешкав, она сказала, глядя на свое порыжелое и обтрепавшееся платье:

– Ричард, если мне придется скрываться здесь до того самого момента, когда я встречусь с вами уже на борту корабля, стало быть, я впервые предстану перед вашей женой