Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

– Ах, так вот вы о чем думаете, Деметрия! – воскликнул я.

Я тут же позвал нашу добрую хозяйку, и, как только эта серьезная проблема была ей объяснена, она немедля предложила отправиться в Монтевидео и приобрести там необходимую экипировку; подобного рода забота до той минуты мне и в голову не приходила, в то время как мысли Деметрии она, как видно, терзала уже давненько.

Наконец я добрался до пригорода, а в пригороде – до скромного пристанища моей тетушки по жене. Какое-то время мы с Пакитой вели себя как безумные – так безмерно мы были счастливы, вновь свидевшись после долгой разлуки. Ведь за это время я не получил от нее ни одного письма, а из моих наспех нацарапанных записок до нее дошли лишь две или три. Так что у нас у обоих было друг к другу по десять тысяч вопросов. Она никак не могла на меня вдосталь наглядеться и не уставала восхищаться моей побронзовевшей кожей и внушительными усами, которые я отрастил; сама же она, милая моя бедняжка, выглядела куда бледней обычного, но казалась мне тем еще прекрасней – до того, что я сам себе дивился: как мог я, обладая ею, считать какую-то другую женщину хотя бы более-менее хорошенькой. Я дал ей подробный отчет о своих приключениях, умолчав лишь о нескольких обстоятельствах, раскрывать которые мне не позволяли соображения чести.

Так, рассказывая ей о моем пребывании в усадьбе Перальта, я опустил подробности, раскрыть которые означало бы обмануть доверие Деметрии; не счел я также необходимым упоминать об эпизоде с участием маленькой феи-негодницы Клеты. В результате Пакита пришла в восторг от рыцарского поведения, продемонстрированного мной во время всех этих событий, и была готова принять близко к сердцу дальнейшую судьбу Деметрии.

Не пробыл я еще и суток в Монтевидео, как получил письмо от лавочника из Ломас-де-Рочи, которое подтвердило, как я был прав, предусмотрительно оставив Деметрию в некотором отдалении от города. Письмо извещало меня, что дон Иларио быстро догадался, кто именно похитил дочь его несчастного хозяина, и догадка эта, без сомнения, превратилась в уверенность, когда он выяснил, что в тот же день, когда я покинул эстансию, некто, чья личность до мельчайших деталей соответствовала описанию моей особы, приобрел лошадь и дамское седло и ввечеру поехал как раз по направлению к известной усадьбе. Мой корреспондент предупреждал меня, что дон Иларио может оказаться в Монтевидео даже скорее сего письма, а также что ему удалось разузнать о моей причастности к недавнему мятежу и что он определенно намеревается передать дело в руки властей с тем, чтобы я был взят под стражу, после чего он без особенного труда принудит Деметрию вернуться в эстансию.

Получив эти сведения, я на какое-то время пришел в смятенье. По счастью, когда пришло письмо, Пакиты не было дома. Боясь, вдруг она вернется и сама напугается, застав меня в таком страшном беспокойстве, я тоже поспешил прочь из дома; затем, крадучись по возможно более глухим и узким закоулкам, беспрестанно озираясь по сторонам в опасении, как бы не наткнуться на блюстителей порядка, я выбрался наконец за пределы города. Единственным моим желанием в тот момент было укрыться в каком-нибудь безопасном месте, где я мог бы спокойно обдумать положение, и, если удастся, выработать некий план, как расстроить козни дона Иларио, который, как оказалось, действовал куда быстрее, чем я того ожидал. Из множества планов, один за другим приходивших мне в голову, пока я сидел в тени кактусовой живой изгороди на расстоянии около мили от города, я в итоге остановился, в согласии с моим старым испытанным правилом, на самом дерзком, а именно: идти назад, прямо в Монтевидео, и просить защиты у моей родной страны. Помешать выполнению этого плана могло лишь одно – если меня схватят по дороге. Тогда Пакита будет страшно терзаться из-за моей участи, а побег Деметрии кончится ничем. Занятый этими размышлениями, я увидел проезжающий мимо закрытый экипаж; направлялся он в сторону города; кучер на козлах, похоже, был изрядно под хмельком. Выйдя из своего укрытия, я сделал ему знак остановиться и обещал два доллара, если он довезет меня до британского консульства. Экипаж принадлежал какому-то частному лицу, но два доллара прельстили парня, и, для верности взяв плату вперед, он разрешил мне влезть внутрь, после чего я закрыл окна, откинулся на подушку и был без промедления и со всеми удобствами доставлен к чаемому спасительному пристанищу. Я представился консулу и рассказал ему историю, наскоро сочиненную для этого случая, более-менее связную и убедительную смесь истины и лжи, суть которой состояла в том, что я был противозаконно и насильственно захвачен и принужден служить в армии Бланко и что, бежав из рядов мятежников и прибыв в Монтевидео, я с изумлением услыхал, что правительство намерено меня арестовать. Он задал мне несколько вопросов, поглядел на паспорт, им же самим мне отосланный несколькими днями раньше, а затем, добродушно похохатывая, надел шляпу и пригласил меня пройти вместе с ним до расположенного неподалеку военного министерства. Секретарь министерства, полковник Аросена – его личный друг, пояснил он, и если мы его застанем, то все будет в порядке. Идя рядом с ним, я вновь почувствовал, что мне нечего опасаться и что дерзость моя ко мне возвращается, ибо шел я, если можно так выразиться, возложив руку на величественную гриву Британского Льва, чей грозный рык никто не смеет провоцировать безнаказанно. В военном министерстве я был представлен консулом его приятелю, полковнику Аросене, доброжелательному пожилому джентльмену с лысой головой и с зажатой в губах сигаретой. Он выслушал не без интереса и с улыбкой, впрочем, как мне показалось, несколько скептической, грустную повесть о том, какое дурное обращение пришлось мне претерпеть от рук негодяев-мятежников в стане Санта-Коломы. Когда я закончил, он взял лист бумаги, небрежно начеркал на нем несколько слов и протянул его мне со словами: «Вот, мой юный друг, возьмите, и можете чувствовать себя в Монтевидео в полной безопасности. Мы наслышаны о ваших подвигах во Флориде, а равно и в Роче, но вступать из-за вас в войну с Англией не входит в наши планы».

После этой его речи мы все рассмеялись, затем я спрятал в карман бумагу, на которой красовалась внушающая благоговение печать военного министерства и которая обязывала всех и каждого воздерживаться от того, чтобы чинить подателю сего документа какие бы то ни было препятствия в законных его передвижениях, будь то в