Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

прибытиях или в убытиях, и мы, поблагодарив симпатичного старого полковника, удалились. Еще с полчаса я прогуливался в обществе консула, засим мы расстались. Я заметил, что, пока мы были вместе с консулом, два человека в военной форме все время находились от нас на некотором расстоянии, и теперь, повернув к дому, я обнаружил, что они следуют за мной. Вскоре они меня нагнали и вежливо известили о своем намерении взять меня под стражу. Я улыбнулся, извлек мою охранную грамоту, выданную военным министерством, и вручил ее им. Они выглядели обескураженными; вернув мне бумагу, они принесли извинения за причиненное мне беспокойство и предоставили мне мирно следовать своим путем.

Мне, разумеется, сильно повезло, что я смог так легко выпутаться из этого приключения, но все же я не хотел бы приписывать свое легкое избавление от грозившей мне опасности одному лишь везению, ибо, думаю, я сам немало тому способствовал, действуя решительно и без промедления, а кроме того, считай, с ходу, без всякой подготовки сочинив правдоподобную историю моих бедствий.

В приподнятом настроении я не торопясь, прогулочной походкой шел по солнечным улицам, весело помахивая моей тросточкой, как вдруг, поворачивая за угол у самого дома доньи Исидоры, лицом к лицу столкнулся с доном Иларио. Эта неожиданная встреча застала врасплох нас обоих; он отскочил назад на два или три шага и побледнел настолько, насколько позволяла его врожденная смуглота. Я первым оправился от неожиданности. В тот момент я чувствовал, что могу сбить его с толку, а кроме того, мне было известно многое такое, о чем он не имел понятия. И однако, он был здесь, в городе, со мною рядом, и с этим нужно было считаться и вести себя осторожно, так что я быстро принял решение встретить его как друга, изобразив полное неведение относительно истинной цели его появления в Монтевидео.

– Дон Иларио, как – вы здесь?! Счастлив вас видеть! – воскликнул я, хватая и тряся его руку и всем своим видом стремясь выразить, как безмерно я рад такой встрече.

К нему мгновенно вернулось его обычное самообладание, и, когда я осведомился, как поживает донья Деметрия, он, после едва заметного колебания, отвечал, что она в отменном здравии.

– Пойдемте, дон Иларио, – сказал я, – мы совсем рядом с домом моей тети Исидоры, там я остановился. Мне доставит громадное удовольствие представить вас моей супруге, она будет счастлива поблагодарить вас за всю доброту, выказанную вами в усадьбе по отношению ко мне.

– Вашей жене, дон Рикардо?! Вы, кажется, не говорили мне, что женаты! – воскликнул он в изумлении, вероятно, считая, что я уже сочетался браком с Деметрией.

– Как, неужели я не говорил вам этого прежде?! – сказал я. – Ах, но ведь я помню, что рассказывал об этом донье Деметрии. Странно, что она с вами не поделилась. Да, я женился еще до прибытия в вашу страну – моя жена из Аргентины. Пойдемте со мной, и вы увидите прекрасную женщину, давайте я вас хоть этим к себе заманю.

Он был, без сомнения, поражен и озадачен, но на лице его снова появилась непроницаемая маска, и он вновь был учтив, собран и настороже.

Когда мы вошли в дом, я представил его донье Исидоре, которая попалась нам навстречу, и попросил ее на некоторое время развлечь гостя. Я был очень рад такому повороту дела, так как понимал, что он не упустит случая и постарается разузнать все, что можно, от словоохотливой старой дамы, но выяснить ему ничего не удастся по той простой причине, что даму эту мы в свои тайны не посвящали.

Пакита проводила сиесту, отдыхая у себя в комнате; я выразил желание, чтобы она надела свое самое красивое платье, черное, бархатное, которое лучше всего подчеркивало ее несравненную красоту, и, пока она приводила себя в порядок, я объяснил ей, как я хотел бы, чтобы она вела себя с доном Иларио. Ей все о нем, конечно, было известно, и она всем сердцем его ненавидела, считая его каким-то злым гением, из чьего замка я похитил многострадальную Деметрию; но я дал ей понять, что разумнее всего сейчас будет обойтись с ним со всей любезностью. Она с готовностью согласилась, ибо аргентинские женщины умеют вести себя с чарующей любезностью, как никакие другие женщины в мире, а когда у людей что-то хорошо получается, им всегда приятно, когда их просят именно это и сделать.

Хитрая осторожность, присущая змеиной натуре нашего гостя, все-таки не смогла утаить от моих зорких глаз, как сильно он был поражен, увидев Пакиту воочию. Она расположилась рядом с ним и заговорила в прелестнейшей своей безыскусной манере о том, какую радость принесло ей мое возвращение и как она благодарна ему и всем обитателям усадьбы Перальта за то гостеприимство, которым я был у них окружен. Как я и предвидел, он был совершенно покорен ее утонченной красотой и изысканной приветливостью ее обращения. Он был польщен и старался в ответ также вести себя со всею приятностью, но в то же время страшно недоумевал. Озадаченное выражение то и дело появлялось на его лице, а глаза его неустанно стреляли туда и сюда по комнате, неизменно вновь и вновь возвращаясь, как обреченный мотылек к пламени свечи, ко взору этих сияющих фиалковых глаз, преисполненному фальшивой доброжелательности. Поведение Пакиты восхищало меня, и я надеялся, что он еще долго не сможет оправиться от коварного действия того яда, которым она исподволь напитала его сознание. Уверен, что в момент, когда он поднялся, собираясь уходить, исчезновение Деметрии представлялось ему тайной, более неразрешимой, чем когда-либо. Напоследок я пустил парфянскую стрелу, сердечно пригласив его почаще бывать у нас, пока он в городе, и даже предложил ему у нас ночевать. Пакита, не желая отставать и полностью проникшись курьезностью ситуации, в свою очередь обратилась к нему с просьбой передать от нее прочувствованное послание, устное, но составленное в изящных выражениях, Деметрии, этой особе, которую она заочно уже полюбила и с которой надеется однажды встретиться.

Через два дня после этого происшествия я прослышал, что дон Иларио покинул Монтевидео. Не выведал он ничего, это можно было утверждать положительно; однако, вполне вероятно, он мог оставить кого-нибудь следить за домом, и, поскольку Паките не терпелось вернуться в ее родную страну, я решил больше не откладывать наш отъезд.

Дойдя до гавани, я отыскал там капитана небольшой шхуны, совершающей рейсы по торговым делам между Монтевидео и Буэнос-Айресом, и, выяснив, что он собирается отправиться в последний из этих портов через три