Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

на колени и поцелую вот эту скалу, как дитя целует кормящую его грудь; здесь, не боясь грязи, как Джон Каррикфергюс, я зароюсь руками в рыхлую бурую почву, чтобы, так сказать, покрепче обнять мою дорогую мать-природу после долгой разлуки.

Прощай, прекрасная страна солнца и бурь, доблести и злодейства; пусть будущие захватчики попробуют твоей землицы на вкус, как пробовали ее захватчики в прошлом, а в итоге сгинут и оставят тебя в покое; пусть рыцарственный инстинкт Санта-Коломы, страстность Долорес, милосердие Канделарии продолжают жить в твоих детях, озаряя их жизни огнем романтики и красоты; пусть гниение нашей превосходной цивилизации никогда не коснется твоих диких цветов – иначе бремя нашего прогресса навалится на плечи здешнего пастуха – беспечного, полного естественной грации, музыкального, как птицы, – и превратит его в угрюмого, задавленного жизнью крестьянина, такого же, как у нас, в Старом Свете!

Глава XXIX

Возвращение в Буэнос-Айрес

Встреча моих спутниц произошла на другой день на борту корабля; мы трое только и были на нем каютными пассажирами. Сойдя вниз, в маленькую кают-компанию, я увидел там ожидавшую нас Деметрию. На ней было новое платье, и внешность ее сильно оттого выиграла; однако она была бледна и держалась напряженно: видимо, наша встреча оказалась для нее своего рода испытанием. Обе женщины пристально посмотрели друг на друга, но Деметрия, вероятно чтобы скрыть нервозность, придала своему лицу то самое, бесстрастное, почти холодное выражение, которое запомнилось мне еще по первой встрече с нею; на Пакиту это произвело неприятное впечатление, так что после довольно вялых приветствий они уселись, обмениваясь какими-то незначащими замечаниями. Трудно было найти двух женщин, более различных внешностью, характером, воспитанием, манерами, и все же я надеялся, что они смогут подружиться, и чувствовал себя не в своей тарелке, глядя, как проходит их первая встреча. После неловкой паузы мы все встали. Я уже собирался выйти на палубу, они – разойтись по своим каютам, как вдруг Пакита внезапно и будто бы без видимой причины ударилась в слезы и бросилась на шею Деметрии.

– Ах, милая Деметрия, как тяжко было вам жить! – воскликнула она.

Это было так на нее похоже – и этот порыв, и вместе с тем эта безошибочная интуиция, которая всегда подсказывала ей, как лучше всего поступить в тот или иной момент! Вторая благодарно ответила на объятие, и я поспешно скрылся с глаз долой, оставив их осыпать друг друга поцелуями и обливать слезами.

Выйдя на палубу, я обнаружил, что мы уже в пути, паруса подняты, и свежий ветер быстро несет нас над мутно-зелеными водами. Там было пятеро пассажиров третьего класса, все как один парни довольно сомнительного вида, в пончо и широкополых шляпах. Сперва они, покуривая, нога за ногу слонялись по палубе, но едва мы вышли из гавани и началась легкая качка, как они очень скоро побросали свои сигары и принялись самым позорным образом расползаться, подальше от насмешливых взоров зубоскалов-матросов. Остался лишь один из них, старый, диковатого вида гаучо с косматой седеющей бородой; он прочно угнездился на корме, будто бы вознамерившись глядеть на «Горку», как называют живущие тут англичане изрядный городок, раскинувшийся у подножия Магелланова Холма, пока она совсем не скроется из виду.

Желая удостовериться, что ни один из этих парней не был послан шпионить за Деметрией, я спросил нашего итальянца-капитана, кто они таковы и как давно на борту, и с большим облегчением услышал, что это беженцы – вероятно, мятежники и что все они прятались на корабле последние три или четыре дня, дожидаясь момента, когда судно наконец отчалит.

Ближе к вечеру закачало уже как следует, ветер, силой четыре, а то и пять баллов, задул к югу – как оказалось, самый для нас попутный ветер, такой в два счета должен был перенести нас через это неприветливое «Серебряное Море», как упорно называют его поэты Платы, с его отвратительными кирпично-красными волнами, с его подлой зыбью, которая того и гляди могла устроить какую-нибудь неприятность несчастным матросам. Пакита и Деметрия лежали чуть не при смерти, так что мне пришлось ухаживать за обеими. Я весьма неосторожно заявил им, чтоб не слишком переживали, дескать, ничего особенного – это у вас просто морская болезнь, – и совершенно уверен, что за эти слова обе они меня всем сердцем возненавидели, пусть и на короткое время. К счастью, я предвидел возможность подобных душераздирающих сцен и заготовил на этот случай бутылку шампанского; после того как я, чтоб подать им пример, осушил два или три стакана, демонстрируя, как легко можно воспользоваться такого рода лекарством, мне удалось уговорить их допить остаток. Наконец, около десяти часов вечера, они начали приходить к мысли, что их недуг, наверно, все-таки не смертелен, и, видя, что им теперь стало гораздо лучше, я вышел глотнуть свежего воздуха. На корме по-прежнему стоически сидел старый гаучо, но выглядел он донельзя жалко.

– Добрый вечер, старина, – сказал я, – не хотите ли сигару?

– Молодой господин, у вас, должно быть, доброе сердце, – возразил он, отрицательно мотая головой в ответ на мое предложение, – а вот не дадите ли вы мне, Христа ради, глоточек рома? Помираю, хочу чуток согреться изнутри, и еще чтоб голова перестала кружиться как волчок, да вот ничего не могу допроситься у этих иностранных олухов-матросов, одна у них в ответ тарабарщина.

– Конечно, дружище, за чем дело стало?! – сказал я и, обратившись к капитану судна, тут же добыл бутылку с пинтой рома.

Старикан схватил бутыль с нескрываемым удовольствием и основательно к ней приложился.

– Эх, – сказал он, погладив сперва бутылку, а потом свой живот, – вот теперь снова можно жить! Да кончится ли когда это плаванье, а, господин? Как сяду на коня, так и не чую, что стар, но эти проклятые волны мне ясно дали понять, сколько мне на самом деле лет.

Я закурил сигару и присел поговорить с ним.

– Вам, иностранцам, все едино, что вода, что суша, – продолжал он. – Вот вы даже курить можете – крепкая же у вас, должно быть, голова, а желудок и того крепче! Но вот чего я никак не пойму, сеньор: вы иностранец, а путешествуете с местной женщиной. Та красивая молодая сеньора с глазами, как фиалки, кем она вам приходится?

– Она моя жена, старина, – сказал я, смеясь; его любопытство показалось мне забавным.

– Ах, так вы такой молодой и уже женаты?! Она красивая, милая, хорошо воспитанная, дочь богатых родителей, слов нет, но какая же она тоненькая,