Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

якорь в двух милях от берега: ближе подойти к суше мы не могли. Немного погодя на борт поднялся таможенный инспектор, потом еще некоторое время я был занят перетаскиванием нашего багажа и торговался с капитаном насчет нашей доставки на берег. Покончив с этими приготовлениями, я, к своему изумлению, увидал, что старый проныра-солдат, с которым я разговаривал накануне вечером, сидит в принадлежащем таможне ботике, который как раз в этот момент отваливал от нашего борта. Деметрия наблюдала, как старикан покидал судно, и теперь подошла ко мне, крайне взволнованная.

– Ричард, – сказала она, – вы обратили внимание на того человека? Он тоже был здесь пассажиром и вот только что сел в лодку. Это Санта-Колома.

– Ерунда! – воскликнул я. – Я разговаривал с ним прошлым вечером битый час – это старый седобородый гаучо, и у него не больше общего с Санта-Коломой, чем вот у этого матроса.

– Я знаю, что не ошиблась, – возразила она. – Генерал навещал моего отца у нас в имении, и я хорошо с ним знакома. Он сейчас изменил внешность и прикинулся деревенщиной, но, перелезая через борт и садясь в лодку, он посмотрел прямо мне в лицо; я узнала его и вздрогнула, а он улыбнулся, потому что понял, что я его признала.

Тот факт, что этот ничем не замечательный старик отправился на берег в таможенном ботике, доказывал, что это действительно было какое-то значительное лицо, изменившее свою внешность; у меня не было оснований сомневаться, что Деметрия права. Я страшно досадовал на себя, что не разгадал его маскарада: ведь в его манере говорить было что-то от старого Маркоса Марко, и, будь я хоть на йоту внимательней и сообразительней, я вполне мог бы и сам понять, кто он такой на самом деле. Кроме того, я сильно расстроился из-за Деметрии: я, кажется, упустил шанс выяснить нечто такое, что могло послужить ей на пользу. Мне было стыдно рассказывать ей о том разговоре про ее родственника в Буэнос-Айресе, но про себя я решил постараться разыскать Санта-Колому и заставить его открыть мне все, что ему известно.

Сойдя на берег, мы сложили наш скромный багаж в пролетку и были доставлены в гостиницу на улице Лима – не пользовавшееся большой известностью заведение, которое держал один немец; мне, однако, было известно, что место это тихое, вполне респектабельное и что цены здесь весьма умеренные.

Около пяти часов пополудни мы все вместе сидели в гостиной на первом этаже, поглядывая на улицу через окно, как вдруг отличный экипаж, в котором были джентльмен и две молодые леди, остановился у нас перед входом.

– Ах, Ричард, – воскликнула Пакита в величайшем волнении, – это дон Панталеон Вильяверде и с ним его дочери; смотри, они выходят!

– Кто такой этот Вильяверде? – спросил я.

– Как, разве ты не знаешь? Он судья первой инстанции, а его дочери мои лучшие подруги. Как странно встретить их здесь и сейчас! О, я должна увидеться с ними и спросить про папу и про мамочку! – И тут она пустилась в плач.

Лакей вошел, держа в руках карточку от сеньора Вильяверде и с просьбой, нельзя ли переговорить с сеньоритой Перальта.

Деметрия, в это время пытавшаяся унять страшное возбуждение, в которое пришла Пакита, и внушить ей хоть немного мужества, от удивления не могла вымолвить ни слова, а наши гости в следующий миг уже вошли в комнату. Пакита вскочила, дрожащая, вся в слезах; две ее подруги сперва, оторопев, несколько мгновений смотрели на нее во все глаза, а затем, издав вопль изумления, бросились к ней с распростертыми руками; все три застыли на какое-то время в некоем тройственном объятии.

Когда бурное волнение неожиданной встречи мало-помалу улеглось, дон Вильяверде, все это время стоявший поодаль и наблюдавший описанную сцену с важным и невозмутимым видом, обратился к Деметрии и сообщил ей, что его старый друг, генерал Санта-Колома, только что осведомил его о ее прибытии в Буэнос-Айрес и о том, в какой гостинице она остановилась. Он сказал, что, конечно, ей, скорее всего, неизвестно, кто он такой, но тем не менее он ее родственник: его мать была урожденная Перальта и приходилась двоюродной сестрой ее несчастному отцу, полковнику Перальте. Он явился вместе со своими дочерьми, чтобы увидеться с нею и пригласить ее к себе: он хотел бы, чтобы его дом стал ее домом на все время ее пребывания в Буэнос-Айресе. Он также желал бы помочь ей в ее делах, которые, как сообщил ему его друг генерал, находятся в некотором расстройстве. В заключение он сказал, что в столице соседнего государства у него есть много влиятельных друзей, которые будут готовы оказать ему содействие в улаживании ее затруднений.

Деметрия, обнаружив, что ее визитеры оказались в то же время ближайшими друзьями Пакиты, сначала была просто ошеломлена таким совпадением, но, быстро оправившись, тепло поблагодарила дона Вильяверде и приняла его предложение как в отношении дома, так и помощи; затем, со скромным достоинством и с тем самообладанием, какого вряд ли можно было ожидать от девушки, впервые в жизни попавшей в окружение людей светских, она поприветствовала своих новообретенных родственников и поблагодарила их за визит.

Поскольку они настаивали на том, чтобы немедля забрать Деметрию с собой, она оставила нас и пошла собираться, Пакита же тем временем продолжала беседовать со своими подругами, засыпав их тысячей вопросов. Она страстно желала знать и с тревогой расспрашивала о том, как ее семья, и в особенности ее отец, в чьем ведении в значительной степени находилось здесь внутригосударственное право, теперь, спустя много месяцев, относится к ее тайному бегству и браку со мной. Подруги ее, однако, либо действительно ничего не знали, либо не хотели делиться с нею тем, что им было известно.

Бедная Деметрия! Не имея времени на размышление, она выбрала единственно правильное решение, сразу приняв предложение своего влиятельного и в высшей степени достойного родича, но как трудно ей было так внезапно расстаться со своими друзьями. Когда она вернулась, уже совершенно готовая к отъезду, стало очевидно, как мучительно для нее расставание. Со слезами на глазах она попрощалась с Пакитой, но, когда она взяла за руку меня, губы ее задрожали, и она какое-то время не могла вымолвить ни слова. Сделав над собой усилие и одержав верх над чувствами, она наконец произнесла, обращаясь к своим посетителям:

– Своим вызволением из прискорбного и опасного положения и удовольствием оказаться здесь, среди родных, я обязана этому моему молодому другу, который стал мне братом.

Сеньор Вильяверде выслушал ее и слегка мне